Переписки
Новых сообщений:0
Свобода слова начинается здесь

Проза / Литература / Общий инфопоток / Городская социальная сеть Народ Един
Архив новостей















Сейчас - 21 Июль, пятница 07:33
Количество новостей на странице

Июнь
11.06.2017 19:00
Проза
Россия г. Москва

Заметка от журналистов.

В литературном кафе Московского дома книги прошла презентации книги воспоминаний о легендарном комбриге «Призрака» Алексее Мозговом. Автор — участник московской организации Союза добровольцев Донбасса Юрий Горошко (позывной «Тавр»). «Исповедь российского добровольца» выпущена московским издательством «Традиция» тиражом всего в 100 экземпляров. 

«Тавр» служил в личной охране Алексея Мозгового. В книге он живо и ярко описал боевые будни и быт ополченцев, образы, характеры своих соратников и их легендарного командира. 

Эпиграфом книги можно выбрать слова самого комбрига Мозгового: «Не бойся за шкуру – бойся за честь!». Именно эта надпись выгравирована на могильном камне Алексея Борисовича. 

«Я обычный доброволец. Книгу я писал около года с марта прошлого года, закончил в апреле этого года. Необходимость этой книги назрела давно, потому что в первую очередь – это память о командире нашей бригады Алексее Мозговом. И ребятам, кто был с ним, кто, к сожалению погиб, она посвящена. Всем бойцам бригады «Призрак», — сказал автор «ПолитНавигатору». 

Один из героев книги – ополченец Макс «Москаль» рассказал, что познакомился с «Тавром» в Донбассе. «Не выдержал, сорвался, поехал, и там встретился с «Тавром». Об Алексее Борисовиче Мозговом я узнал уже там, на месте, и это единственный командир, который стоил названия «командира». Его называли – Борисыч, Первый, и он, действительно, всегда был первый. Он первым высказал идею Новороссии». 

Российский волонтёр Владимир Пилёвин на своей фуре завёз в бригаду «Призрак» более 500 тонн гуманитарных грузов. «Я много слышал о Мозговом, несколько раз разговаривал с ним по телефону, но встретиться не получилось. Когда поехал, то попал только на его похороны (Владимир Пилёвин на своей машине завёз памятник герою в г. Алчевск), и после этого я стал возить помощь в бригаду «Призрак». Приходили туда на склад и женщины, и дети, получали там продукты, одежду». 

«Ценность этой книги вдвойне от того, что Юра не является профессиональным автором, писателем. Он писал о том, о чём думает, без всякой профессиональной обработки, когда мы видим, как авторы всё скругляют и превращают в художественный вымысел. Эта книга от участника событий, который это всё пережил, всё испытал на, как говорится, на собственной шкуре. Это война не просто народных республик, это война, которая определит будущее всего нашего народа, будем ли мы жить на родной земле, или не будем, будем ли мы вообще существовать как русские люди», — подытожил презентацию книги общественник Владимир Рогов.

Далее...
04.06.2017 04:53
Проза
Россия г. Санкт-Петербург

В финальном голосовании литературной премии «Национальный бестселлер – 2017» победила Анна Козлова с романом «F20».

Церемония прошла в Александринском театре в Санкт-Петербурге. На премию претендовали два финалиста, исход голосования решил голос почетного председателя жюри, гендиректора Первого канала Константина Эрнста.

«F20» написана в жанре киноромана. Это книга о внутреннем мире подростка-шизофреника, передает ТАСС

Козлова уже попадала в шорт-лист премии с книгой «Люди с чистой совестью».

«Национальный бестселлер» - ежегодная общероссийская литературная премия, девиз которой «Проснуться знаменитым!».

Премию вручают раз в год автору романа на русском языке.

Награду учредил в 2001 году издатель, предприниматель и литератор Константин Тублин.

В 2017 году победитель получает 1 млн рублей, десятая часть суммы полагается номинатору. Остальные финалисты получают по 60 тыс. рублей.

Далее...
2016
Декабрь
26.12.2016 21:25
Проза
Россия Челябинская обл.г. Челябинск

-рассказ-

«Можно дурачить часть народа всё время,
можно дурачить весь народ некоторое время,
но нельзя дурачить всё время весь народ...»
( Авраам Линкольн)

– Кирилл! К шефу!
Молодой журналист с явным сожалением оторвался от дисплея. По интонации ответственного секретаря городской газеты он понял: дело важное и срочное. Пробежавшись как пианист по клавишам компьютера и сохранив в памяти текст об обвальном росте СПИДа и наркомании в городе, Кирилл ловко крутанулся на своём вращающемся кресле и выскочил из комнаты.
В кабинете главного редактора было как всегда накурено. Андрей Ильич просматривал макет очередного номера, не выпуская изо рта любимой трубки.
– А, Кириллыч! – улыбнулся он одними глазами, – присаживайся, старичок, потолкуем.
Кирилл Краснов восемь лет работал с главным и усвоил: Ильич по пустякам тратить на него своё драгоценное время не будет. С рядовыми сотрудниками он общался по телефону.
Затянувшись и выпустив клуб сизого дыма, Андрей Ильич начал по обыкновению издалека. Поинтересовался текущими делами, здоровьем, посетовал на сырую погоду и как бы невзначай бросил:
– Есть тут для тебя интересная тема . По Краснозаводскому округу один гражданин интересный баллотируется. Солидный бизнесмен, председатель совета директоров химкомбината «Факел», генеральный директор торгового дома, кандидат юридических наук, меценат и поэт, наконец.
Кирилл не смог сдержать ухмылки. Вспомнилось: третьего дня к нему обратились два безусых пацана, и один из них был генеральным директором фирмы из трёх человек, а другой – её техническим директором. Как за два года получали высшее образование, а потом через год учёную степень он тоже знал.
– Понимаю, старичок, что ты подумал, – будто уловил мысли Кирилла Андрей Ильич, – с двух киосков раскрутиться до такого уровня при наших-то налогах в такие сроки непросто. У нашего героя сейчас и заправки, и химкомбинат, и ресторан, и гостиница, и магазины, и недвижимость. Но ведь все, чёрт возьми, так вертятся. А попробуй иначе? Скажу тебе одно: я тут справочку навёл – с жуликами он вроде бы уже не связан.
Сделав акцент на слове «уже», Ильич встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Молчать было неловко и, чтобы как-то поддержать разговор, Кирилл брякнул:
– Сколько строк надо? У меня ещё материалы забиты в плане ...
Андрей Ильич щедро улыбнулся не только ртом и глазами поверх модных очков с чуть затемненными стеклами, но всем своим простоватым лицом, каждая веснушка которого излучала неподдельное радушие.
– Вот и прекрасно, – опустил он тяжелую ладонь на плечо Кирилла, – только тут, Кириллыч, дело серьёзное. А твои статейки подождут... Покруче предстоит работёнка. И не ради каких-то двухсот строк на «чердаке» – бери выше! Скажу тебе по секрету: поступило предложение войти в команду и участвовать во всей избирательной кампании. Ну, а что такое свой человек во власти тебе, думаю, объяснять не надо. И ещё. Усвой, старичок: за месяц-другой ты ТАКИЕ бабки ТАМ снимешь, больше, чем за всю оставшуюся жизнь на гонорарах да подработках...
Кирилл потянулся за сигаретами. Он никогда ещё не упускал возможность заработать – помимо своей газеты готовил материалы для радио и телевидения, не упускал случая тиснуть заметку и в центральной прессе через знакомого собкора.
Кирилл сразу же догадался о ком идёт речь, но решил всё-таки уточнить:
– Вы не Левского имеете в виду?
Андрей Ильич утвердительно кивнул.
– Но Левский в народе не очень популярен. Есть такое мнение...
– В народе? Не очень… – голос Андрея Ильича обрёл металлическое звучание, – а ты на кой? А все мы здесь? Мы-то... зачем? Какое надо мнение – такое и сделаем! Только надо по-умному. Не грузись: в команде есть и психологи, и социологи, и политологи. А начальником пресс-службы у него знаешь кто? Известный писатель Олег Мухин! Ты, главное, делай, Кириллыч, свою работу! А я буду делать свою! Завтра с утра ко мне! Всё понял?
В кармане у Ильича запиликал мобильный телефон, и он жестом дал понять: разговор окончен.

***
После развода с женой Кирилл вернулся к родителям. Старики жили неподалёку от редакции, и он решил прогуляться через небольшой сквер – благо погода стояла просто великолепная. Несмотря на середину октября воздух днём прогревался выше двадцати градусов по Цельсию, и старожилы свидетельствовали: такого не было пятьдесят лет! Деревья почти облысели, и по шуршащему, слегка потускневшему красно-оранжевому ковру, как в последний раз, носились дети и собаки. И тем и другим не так уж часто удавалось от души порезвиться, пока их взрослые опекуны сидели на лавочках, читая журналы и газеты, а то и просто наблюдая, как с оголившейся ветки тихо скользит к земле последний лист...
– Кирилл!
Краснов обернулся. В женщине на лавочке он узнал свою одноклассницу Наташку Сазонову. Она почти не изменилась и была так же хороша собой, хотя со дня их последней встречи и прошло более пятнадцати лет. Рядом с молодой женщиной в инвалидной коляске сидела девочка лет десяти с такими же грустными голубыми глазами и длинными, пушистыми ресницами.
Кирилл вспомнил, как в десятом классе был в числе поклонников этой красивой и стройной девушки. Однако был в числе прочих отвергнут белокурой красавицей.
После окончания школы их пути разошлись. Краснов поступил на факультет журналистики местного университета, а отличница Наташка пошла по стопам своего отца – работника химкомбината «Факел» и без труда преодолела высокий конкурс в Московский химико-технологический.
Кирилл опустился на лавочку. Грустный ребёнок внимательно – совсем по-взрослому – посмотрел ему прямо в глаза, оценивающе скользнул взглядом по модному плащу и стильной сумке и перевёл опять взгляд на городок качелей-каруселей, откуда доносился вёселый смех и где без устали носились неугомонные дети.
Кирилл внимательней вгляделся в лицо бывшей одноклассницы. Тот же высокий лоб, тонкие стрелочки бровей, сводящие его некогда с ума ресницы. Вот только глаза, покоряющие своей голубизной...
Они не светились озорным блеском как раньше, а таили какую-то скрытую тревогу.
– Ты сейчас где? – брякнул он первое, что пришло в голову.
– Нигде... Сижу с Настенькой...
Кирилл хотел узнать подробней, что с девочкой, но неожиданно изменил своей журналистской привычке задавать собеседнику самые бестактные и неожиданные вопросы и спросил про другое:
– Как твои родители?
– Папа умер три года назад... Рак лёгких... Мама давно на пенсии. Болеет сильно.
Наташа вздохнула. Кирилл знал, что родители её трудились на «Факеле», куда она тоже попросилась по распределению, отвергнув заманчивые предложения остаться в аспирантуре и заниматься научной работой.
– А я в газете работаю, – сообщил Кирилл, – может, читала?
– Конечно, – улыбнулась женщина, – мой муж говорит: ты один из самых талантливых и, главное, честных газетчиков. Он даже хотел встретиться с тобой, поговорить, да всё некогда. После того, что случилось с нашим сыном и дочкой, Ашот просто помешался на экологии и даже возглавил местное отделение партии «зелёных», а теперь ещё выборы... Неделю назад его зарегистрировали кандидатом в Думу!
– А... так ты теперь – Григорян, – догадался Кирилл.
– Григорян! – подтвердила Наташа.
– Что случилось с вашим сыном? – неожиданно для себя спросил Кирилл.
– Ванечка умер... – голос женщины дрогнул, – понимаешь, мы с Ашотом работали по распределению на химкомбинате, он у меня способный и быстро стал заместителем начальника цеха. Зарабатывали ... неплохо, я оказалась в «положении», и он умолял меня уволиться. Говорил, надо уехать, совсем куда подальше. Но ... ты же знаешь мой характер? Я вбила себе в голову, что ипотеку скорее отдадим, когда оба будем зарабатывать на предприятии. Дотянула до последнего. Ванечка родился слабеньким и через два месяца умер... Это я его... загубила ... и зачем нам теперь квартира, не знаю…
Наташа достала из сумочки платочек, промокнула выступившую слезу.
– Извини... – промолвил Кирилл.
– Да нет, ничего... С Настенькой тяжелее. Врачи говорят, она никогда не сможет ходить, бегать как все дети. И знаешь, сколько таких детей у нас в городе?
Кирилл промолчал. Отчего-то в последнее время пресса обходила стороной эту тему, и давно ушли те времена, когда на химкомбинате «Факел» работали так называемые «химики» то есть условно освобождённые от отбывания наказания в колониях люди. Теперь из-за высоких и стабильных заработков в отделе кадров была очередь желающих устроиться сюда на любую работу.
Руководители «Факела» часто выступали в прессе и по телевидению, доказывая, что рост спроса на продукцию и увеличение её выпуска даст городу всё, что надо: рабочие места, жильё, налоги в городскую казну и, в конце концов, поможет решить те же экологические проблемы. Слабые возражения оппонентов, ссылающихся на то, что львиная часть налогов уплывает в центр, а в реке исчезла последняя рыба, терялись в стройном хоре рапортующих об увеличении объёмов производства, возведённых в промзоне типовых десятиэтажках и повышении качества очистки воды.
Кирилл припомнил как летом к ним отдел пришёл молодой парень с претендующей на сенсацию заметкой о том, что гастролирующий у них в городе музей заспиртованных уродцев с лишними ногами, руками и головами якобы заключил ряд секретных соглашений с местными родильными домами. Заметку отдали заместителю редактора для проверки фактов, но она так и не была опубликована... Интересно, подумал Кирилл, что стало с этим материалом?
– Мама! – вывел его из раздумий голос девочки, – пойдём домой. Наверное, папа уже пришёл , – он обещал купить диск с мультфильмами.
– Да, доченька, пойдём, – согласилась Наташа.
На прощание обменялись номерами телефонов.

***

Кирилл возвращался домой осенним парком. Неожиданно подул ветер, и до него донеслось зловонное дыхание «Факела». Краснов вспомнил как ещё в университете на одной из лекций старый профессор приводил факты о свёртывании вредных производств химии и цветной металлургии в развитых странах , о переносе их в государства «третьего мира» путём выстраивания на государственном уровне соответствующей ценовой политики и огромнейших штрафах за загрязнение природы.
– Вот какой дорогой идём! Замечательно! – сказал вдруг сам себе Краснов, – вот он образец подхода к решению задач, и, похоже, другого выбора нам не оставляют – слишком большие деньги на кону!
Было непонятно, кому адресовал он эти слова: работникам ли музея с заспиртованными уродцами, руководителям ли комбината или старичку, что тихо брёл себе по аллее с маленькой собачкой на брезентовом поводке. Придя домой и поужинав, Кирилл потянулся к пульту телевизора. Московские сплетни его мало интересовали, и вскоре он нашёл один из местных каналов.
– Новости из избирательной комиссии, – сообщила ему миловидная девушка с кокетливо укреплённым на отвороте платья миниатюрным микрофончиком, – директор торгового дома «Краснозаводский» и председатель совета директоров химкомбината «Факел» Анатолий Левский зарегистрирован кандидатом в депутаты Государственной Думы по Краснозаводскому округу... А теперь криминальные новости. Как нам только что сообщили, два часа назад совершено покушение на председателя региональной партии «зелёных» и кандидата в депутаты Государственной Думы Ашота Григоряна. С тяжёлыми огнестрельными ранениями в грудь и голову он был доставлен в больницу. Следственные органы в качестве одной из причин покушения называют политическую деятельность кандидата...

***

На следующий день главный редактор Андрей Ильич Воронов подписал заявление сотрудника отдела социальных проблем Кирилла Краснова об увольнении по собственному желанию.

Февраль 2001 г.

Далее...
Сентябрь
30.09.2016 02:24
Проза
Германия

Эриха Марию Ремарка знают как писателя «потерянного поколения». Он стал один из тех, кто первым отобразил ужасы войны, шокировавшие тогдашнюю публику. Но судьба писателя сложилась таким образом, что впору было написать роман по его биографии.

Эрих Мария Ремарк - представитель «потерянного поколения». | Фото: advorts.ru.

Будущий писатель родился в семье книжного переплетчика, поэтому с раннего детства у него был доступ к любым произведениям. Когда мальчик подрос, он стал мечтать о карьере учителя, но 1916 год внес свои коррективы: Ремарк стал солдатом. В 1917 году он получил серьезное ранение и до конца войны оставался в госпитале. В 1918-м писатель узнал о смерти матери и в память о ней сменил свое второе имя Пауль на Мария.

Ильза Ютта Замбона - первая жена писателя Эриха Марии Ремарка. | Фото: em-remarque.ru.

После окончания Первой мировой войны Ремарк пытается вернуться к обычной жизни, работая то учителем, то продавцом надгробий, то редактором журнала. Позже его литературные герои заполучат характеры реальных людей, с которыми писателю довелось столкнуться. Первая жена Ремарка Ильза Ютта Замбона стала прототипом Пат – возлюбленной главного героя из романа «Три товарища».

Реальные отношения Эриха Марии и его супруги были непростыми. После четырех лет брака последовал развод, затем снова женитьба (только так Ильза могла выехать из Германии), и снова развод.

Эрих Мария Ремарк - писатель, которого любила и ненавидела вся Германия. | Фото: inozmi.net

Роман «На Западном фронте без перемен» принес Ремарку всемирное признание. Автор написал его буквально на одном дыхании – всего за 6 недель. Только в Германии за один год (1929) книга разошлась 1,5-миллионным тиражом. В романе описывались все ужасы и жестокость войны глазами 20-летнего солдата. В 1933 году пришедшие к власти нацисты решили, что у представителя немецкой расы не может быть упаднического настроения, они объявили Ремарка «предателем родины», лишили немецкого гражданства и устроили показательное сожжение его книги.

Эрих Мария Ремарк и Марлен Дитрих. | Фото: dl23.fotosklad.org.ua.

На Эриха Марию Ремарка началась настоящая травля. Нацисты объявили его якобы потомком французских евреев. Будто он намеренно изменил фамилию «Крамер» и написал ее наоборот - «Ремарк». А автор всего на всего изменил написание своей фамилии на французский манер (Remarque). Писатель в спешке покинул Германию и поселился в Швейцарии. За это нацисты отыгрались на его сестре. В 1943 году Эльвиру Шольц задержали за антигитлеровские высказывания. На суде женщине съязвили: «Ваш брат, к несчастью, скрылся от нас, но вам не уйти». Сестру Ремарка казнили на гильотине.

Будучи в Швейцарии, Эрих Мария Ремарк познакомился с Марлен Дитрих. Это был страстный, но, в то же время болезненный роман. Ветреная красавица, то отдаляла, то приближала писателя к себе. В 1939 году они вместе уезжают в Голливуд.

Эрих Мария Ремарк и Полетт Годар. | Фото: diletant.media.

В Америке Эрих Мария Ремарк продолжает создавать новые произведения, киностудии экранизуют его пять романов. Казалось бы, что еще нужно для счастья… но у писателя наступает депрессия. Из этого состояния его вывела новая любовь – Полетт Годар. Ремарк называл ее спасением. Как ни странно, но три главные женщины в его жизни были одного типа: большие глаза, точеные фигуры, проникновенный взгляд.

Эрих Мария Ремарк и его женщины. | Фото: f14.ifotki.info.

В 1967 году немецкий посол в Швейцарии торжественно вручил Ремарку орден ФРГ. Но вся ирония в том, что после присвоения наград, немецкое гражданство писателю так и не вернули. Эрих Мария Ремарк умер 25 сентября 1970 году в возрасте 72 лет. Марлен Дитрих прислала цветы на похороны писателя, но Полетт Годар не приняла их, помятуя о том, каким мучительным был роман Ремарка с Марлен Дитрих.

Далее...
09.09.2016 12:39
Проза
Россия г. Москва

Мама была калужанкой, приехала в Москву в середине пятидесятых – поступать в институт.
Она жила у старой певицы, дальней своей родственницы, некогда блиставшей на сцене Большого: лучшая Аида тридцатых годов, и не было меломана не знавшего её.
Но – потеряла певческий голос, самое страшное, что может случиться с певицей; и всё же ходила к ней весёлая стайка молодёжи, ибо многое могла объяснить, многому научить.
Мама поступила в Пищевой институт, и певица сделала ей прописку.
Отец – коренной москвич, живший в крепком, хотя всего четырёхэтажном доме в Хохловском переулке – был одним из тех, кто ходил к певице.
О! эти вечера у неё!
Никакого, разумеется, алкоголя, только крепкозаваренный чай и сдобные булочки, иногда сладости.
Все молоды, талантливы, все поют, у отца – профессиональный баритон, мог бы делать оперную карьеру, да посчитал занятье это несерьёзным для мужчины, и стал физиком.
Но – страсть к пению оставалось, от Дома учителя он ездил на гастроли в летние месяцы, и хорошо знал обширную мощь Советского Союза.
У певицы и познакомились мама и отец.
Я помню эту квартиру, ибо прожил в ней десять первых лет жизни, а певицу не мог знать: она умерла в году, в котором я родился, - хотя скорее так: я родился в году, в каком она умерла - и мама назвала меня в честь неё, ибо имя Александр, как вам известно, двустороннее.
Квартира – в огромном старинном доме, коммуналка с высоченными потолками; и никогда не было склок с соседями, но мир царил, вежливость, помощь.
Клочки первых моих воспоминаний связаны с играми: вот проношусь, как под аркой, между ног отца, он смеётся, ловит меня, я уворачиваюсь, прячусь под столом, опять выскакиваю. Мама вносит обед с общей кухни… Рассаживаемся за массивным столом, и скатерть пестра, и мне снова хочется нырнуть, спрятаться в полутьме, отмеченной краями скатерти.
Мы много гуляли с отцом – до ВДНХ было недолго ехать, а станция Новослободская поражала взлётом пёстрых, роскошных витражей; мы гуляли по ВДНХ каждые выходные, и всегда только с отцом; мы ходили в Екатерининский парк, называемый тогда иначе, а как? не вспомню уже… Когда я стал постарше, мы путешествовали по Москве, растворялись в её бесчисленных переулках, и отец рассказывал мне об истории той, или иной улицы, того, или иного дома…
А мама ждала нас с обедом.
Она чудесно готовила – и готовит сейчас, несмотря на возраст, и субботние и воскресные семейные трапезы были надёжно окрашены цветами счастья…
Во что мы играем с мамой? Это очень раннее воспоминание, и солдатик в моей руке символизирует нечто, чего не поймать уже, не пощупать.
Мне дарили много игрушек: солдатики, машинки, паровозики; они выстраивались рядами, создавая причудливый и многообразный мир детства.
Лет с шести – моих, разумеется – мы ездили на море: каждое лето, в Анапу, к одним и тем же частникам, у которых снимали комнату.
Ездили и ещё, но это в другом возрасте, с отцом – в Эстонию, и таллиннские мистические переулки заворожили меня на всю жизнь, как и дома, и парящие над городом соборы, и цеховые символы, и Старый Томас; и с отцом же – в Ленинград, а с мамой – в Болгарию, где было много солнца, и такою обилие впечатлений, что их не унесёшь ни в каком чемодане.
Мы ходили по букинистическим с папой, собирали монеты и марки; это уже после переезда, когда старый дом остался позади, и мы перебрались в отдельную квартиру – как раз в районе ВДНХ…
-Мам, а где на старой квартире стоял книжный шкаф? Буфет помню – в первой комнате, а шкаф?
-Во второй сынок, у дальней стены.
Припоминается: вторая комната, родительские кровати, моя у одной стены, у другой – платяной шкаф и с ним рядом – старинный, книжный. И шкаф этот, и буфет – все в завитках резьбы – перебрались с нами на новую квартиру.
…настройщик приходил – лечить пианино: колоритный, эффектный старик, и вот - говорят они с отцом о музыке: конкретика стёрлась, но помнится их высокий азарт, великолепная страсть, возвышенность речи.
… гомеопат приглашали ко мне, ибо были проблемы с горлом, и я испугался в первый раз, убежал, прятался в ванной, но – именно он посоветовал поездки к морю, и подобрал нужные препараты: сладкие крохотные шарики прятались в маленьких коробочках, как сокровища, и принимать их, медленно рассасывая, было приятно.
Мама и отец.
Определившие жизнь, подарившие её.
Отец умер рано, очень рано для разносторонне одарённого, блестящего мужчины.
Он умер в 52 года, и я, ныне почти достигший оного рубежа, говорю с ним всю жизнь, рассказывая о новостях, о событиях своей, не особо удавшейся, но всё же имеющей какой-то смысл, отмеченной определёнными свершениями – жизни.
Мы ездили в колумбарий с мамой к отцу, в старый крематорий на Шаболовке, входили в пространный, прохладный коридор, со стен которого глядели бесчисленные фото.
Лестница была тяжела, её надо приставить к стене, и подниматься, минуя лица, чтобы положить крохотный букетик на каменную полочку у отцовской плиты.
-Вот, отец, - говорила мама. – Сын – член Союза писателей, и…
-Да не надо, мам, - обрывал я. – Не надо.
Я рано увлёкся литературой, и писать было столь же естественно, как ходить, и книжная реальность надолго заслонила реальность обыкновенную.
Рано стал писать, рано.
Слышал однажды, как отец говорил маме:
-Сын понимает то, что мне уже не понять. Его разговоры про стилистику! он чувствует книги сердцем, иначе не могу истолковать.
И я нечто объяснял отцу, горячась, говорил, как трактую то, или иное место из очередной книги, важно комментировал собственный комментарий.
Однажды, много лет спустя после его смерти, его коллега и друг, - ещё в Союзе, помимо физики занявшийся парапсихологией, - сказал мне:
-Я чувствую, отец доволен тобой.
Я хмыкнул – кто ж поверит парапсихологу?
И всё же – а вдруг?
-Мам, а вдруг и правда, отец доволен мною?
-Конечно, сынок. В это стоит верить.
Маме много лет, но она бодра и деятельна, и еда, которую она готовит, по-прежнему великолепна.
…мы идём по заснеженной Москве: мама, папа и маленький мальчик…
Мощное ядро солнца испускает холодное золото лучей, и лепная небесная синь сияет бездонно.
Город великолепно опушён, зачехлён чудесно – сколько снежной сметаны пролито! сколько накрошено рассыпчатого творога!
Розоватые звоны точно слышны в крепком, прокалённым морозцем воздухе, и я начинаю скатывать снежки, кидать их в папу, он смеётся, тоже подхватывает горсти снега, лепит шарики, кидает в меня.
Мама улыбается.
И верится, что никогда не кончится всё это – светлое, хорошее, столь необходимое в жизни.
Верится, что смерти нет.

Далее...
09.09.2016 09:46
Проза
Россия г. Москва


1
Знакомьтесь – страна гномов.
Милая такая, уютная маленькая страна, как раз рассчитанная под размеры гномов. Гномы ведь небольшие.
Во главе страны – Верховный гном.
Все так и зовут его – Верховный.
Когда-то было у него другое имя, но так давно, что он уже и сам не помнит – какое.
Его борода длиннее, чем у остальных. Иные гномы думают, что она волшебная, но нет – это самая обычная борода – белая, серебристая. Впрочем, не совсем обычная – ибо очень красивая.
Верховный любит спать – относится он к этому основательно, с подготовкой. Сперва нужно позевать, потягиваясь, потом проверить, уютно ли взбита перинка, и только тогда – плюх! И спать.
-Сон – дело серьёзное! – любит говаривать Верховный. – Нет ничего интереснее снов – и какие цветные они! В жизни таких цветов и не встретишь.
Действительно, сны Верховного – будто расколотая – или разбрызганная – радуга; и лестницы ветвятся в них, и края морей мерцают загадочно, и рыбы обретают ноги, и выходят на берег беседовать. Чего только не бывает во снах Верховного!
Иногда (впрочем, довольно часто) – пёстрыми облачками они отделяются от сновидца, и проплывают над другими гномами, над их маленькими домиками, и тогда, прохаживаясь по улицам, гномы говорят – Вон опять облачко сна нашего Верховного; а детки, какие зовутся гномичи, подпрыгивают, выхватывая мягкие, как вата, кусочки снов…
Гномы любят своего Верховного.
Равно как и его сны.

2
Сегодня – китовря 13, ибо у гномов свой (порой, правда, и им самим не очень понятный календарь) – гном по имени Мудроватый собрал, кого смог собрать, чтобы поделиться своим открытием.
Жилище Мудроватого отличалось от обычных маленьких домиков гномов – жил он в пещере, со сводов которой свисали корни, обработанные им. К корням были приделаны коробочки, где Мудроватый хранил соли, минералы, различные смеси, а по бокам пещеры тянулись длинные, высокие стеллажи, заставленные сложными посудинами. Табуреты в жилище были, а кровати не было, и говорили, что Мудроватый никогда не спит.
-Друзья мои, - сказал хозяин пещеры нескольким пришедшим, – я сделал потрясающее открытие.
Пара гномов поморщилась, ибо когда Мудроватый собрал их в прошлый раз, он объявил, что небо на самом деле земля, а земля небо.
-Открытие это, - продолжал Мудроватый, – состоит в следующем. Земля наша – как вам, известно, обширная – подобна огромной черепахе.
-Вот ещё, - фыркнул Фыркун, прозванный так из-за постоянного фырканья. – Все знают, что земля наша круглая, как арбуз. Как те арбузы, на которые мы забираемся, чтобы весело скатываться вниз, и в которых иногда проделываем дырочки, чтобы полакомиться мякотью.
-А вот и нет, - воскликнул Мудроватый. – Земля именно и есть, что огромная черепаха.
-Какая ещё черепаха! – воскликнул Арбузник. – Земля кругла, как арбуз, говорят тебе. Это любой гномич знает.
-Ошибаетесь и вы, и наши гномичи, - сказал Мудроватый.
Он сунул руку в корзину и извлёк оттуда маленькую черепашку.
Повертев её и так, и этак, чтобы лучше рассмотрели, он взял её за брюшко и провёл пальцем по панцирю.
-Вот смотрите – панцирь черепахи, и выступающие из вод части суши – в сущности, одно и тоже. И также как черепаший панцирь покрыт причудливыми знаками, земля наша покрыта жизнью.
Фыркун снова фыркнул, Иргун покачал головой, а Грустный вздохнул.
-И вечно ты, Мудроватый, изобретаешь невесть что. – Он вздохнул ещё раз. – Ладно, ребята, пойдём по домам.
И они разошлись.
Мудроватый качал головой, поглаживая свою черепашку.
-Не поверили мне. А ведь надо же смотреть в корень тайны. И земля – вылитый твой панцирь.
Он убрал черепашку в корзину, и вернулся к своим опытам.
А гномы решили звать его отныне – Черепаховый.

3
Однажды Арбузник – получивший имя своё от чрезмерного пристрастия к арбузам – найдя подходящий экземпляр, ловко, использую волшебную лесенку, взобрался на него, и лихо съехал вниз.
Волшебная лесенка была только у Арбузника, поэтому он мог пользоваться даже самыми большими арбузами в качестве замечательных горок.
Впрочем, Арбузник охотно делился лесенкой, понимая, что и другим гномам охота покататься.
Он щёлкнул пальцами, и лесенка, серебристо мерцая, возникла в воздухе.
Как только он оказывался на верхушке арбуза, она исчезала, потом появлялась вновь, подчиняясь щелчку ловких пальцев.
Накатавшись вволю, Арбузник решил, что пора.
Главное удовольствие от общенья с арбузами заключалось, конечно, в лакомстве.
Вытащив из травы маленькую сумочку, Арбузник достал молоток и зубило, и стукнул по боку огромной ягоды.
-Ой, - послышалось.
От удивления Арбузник выронил инструменты, и стал оглядываться не понимая, кто крикнул Ой.
-Никого, - сказал он сам себе, и, подобрав инструменты, снова стукнул по гладкому боку.
Гулкий удар прокатился, но никакого Ой не послышалось.
-Показалось, - заключил Арбузник, и стукнул посильней.
-Ой-ей-ей, - пронеслось, и он снова растерял инструменты.
-Да кто тут, в конце концов?
-Никого.
-Кто же кричит тогда?
-Я. Арбуз.
-А..арбуз? – не поверил Арбузник.
-Ну да. Все понимаешь, привыкли хватать арбузы, резать их, раздирать, лопать… чавкая… И никто никогда не задумался – а по нраву ли это арбузам.
-Так… - растерялся Арбузник, - вы же для того и растёте, чтобы вас ели…
-А может не для того? – предположил арбуз.
-А для чего же тогда?
-Ну, скажем, - ответил арбуз задумчиво, - для украшения пространства.
-А что его украшать? – спросил Арбузник. – Оно и не украшенное вроде ничего.
-С нами покрасивей будет, - резонно заметил арбуз.
-Пожалуй, что так, - согласился Арбузник, размышляя о том, что никогда раньше и не думал о правах арбузов.
-А кататься по тебе можно? – спросил он.
-Кататься – пожалуйста. Кататься – это сколько угодно.
Арбузник убрал инструменты. При помощи волшебной лесенки, он покатался ещё немного, и отправился домой, сказав арбузу – Пока.
Арбуз ничего не ответил, и Арбузник подумал, что он заснул.
-Ну и ладно, - говорил Арбузник самому себе. – Такому большому арбузу в самый раз немножко поспать.
Но о случившимся он никому не рассказывал, чтобы не прослыть вторым Мудроватым.

4
Фыркун вышел из-за гриба – и, естественно, фыркнул.
-Вишь ты, какой вырос! И не отрежешь ни кусочка.
И тут он увидел зайца. У зайца были разноцветные глаза – один синевато-зелёный, а другой чёрный.
Заяц смотрел на Фыркуна так, будто хотел вступить с ним в беседу.
-Извини, - сказал Фыркун и фыркнул, - мне раньше никогда не приходилось беседовать с зайцами.
-Ну и что? – отвечал заяц. – А мне не приходилось общаться с Фыркунами.
-Откуда ты знаешь, что я Фыркун? – спросил Фыркун.
-Ну, ты же фыркнул. Значит Фыркун.
-А почему ты заяц? – поинтересовался Фыркун.
-Потому что я – за я и ц.
-А что это означает?
-Ну буквы такие – я и ц. Так вот я за них. Они мне нравятся больше других.
И заяц пригладил лапкой ушки. Они, впрочем, тут же снова поднялись кверху.
-Никогда не слушаются, - сказал заяц.
-Да, мне с моими попроще, - сообщил Фыркун.
И оба они посмотрели на гриб.
-Как ты думаешь, - спросил Фыркун зайца, - стоит от него откусить?
-Не стоит, - сказал Заяц. – Грибу будет больно.
-Это он тебе сказал?
-Нет. Но я так предполагаю. Ведь если тебя укусить – тебе же будет больно.
-Я другое дело, - сказал Фыркун. – Я вон хожу, а гриб стоит всегда. Или сидит на одном месте.
-Скорее сидит, - сказал заяц.
Он потрогал шляпку гриба лапкой.
-Гладкая и приятная, - сообщил он.
-Тогда действительно не стоит кусать, - отозвался Фыркун, и фыркнул. – Впрочем, до шляпки бы я и не достал, я хотел откусить от ножки.
Он хлопнул себя по лбу – Так вот почему гриб не ходит! У него же только одна ножка. Но… тогда он и не сидит…
-Сидит, - сказал заяц.
-Стоит, - утверждал Фыркун.
Они шли по лесу, причём заяц двигался весьма забавно, будто переваливаясь с бока на бок.
-Не будет спорить, - сказал он. – Ты считай, что он стоит, а я буду считать, что сидит.
Фыркун фыркнул.
-Хорошее решение. – Резюмировал он. И спросил – А почему у тебя глаза разные?
-Они одинаковые, - ответил заяц. – Просто разных цветов.
-А зачем?
-А зачем ты фыркаешь?
-Ну… просто я не могу иначе.
-А у меня глаза иначе не могут, - ответил заяц. – Один такого цвета, а другой этакого.
Цвета вспыхнули и брызнули из глаз зайца.
-Ой, - испугался Фыркун, - а они не убегут?
-Нет-нет, - успокоил его заяц. – Их много у меня. Просто поиграют немного, и вернутся назад.
На полянке Фыркун и заяц распрощались, и каждый пошёл своей дорогой, причём Фыркун думал о грибе и зайце, а заяц, кажется, не думал ни о чём…

5
Гном Песельник находился в своём домике среди различных музыкальных инструментов.
Тут был стручок гороха, превращённый с помощью щепочек в арфу, скрипка, вырезанная из картофелины, несколько дудочек, сделанных из травинок… Кроме того были дыбки и крутки. Никто не знал, что это такое, и менее всех – сам песельник, тем не менее они были, всё тут.
Песельник размышлял.
Почему они не слышат моих песен? Он морщил лоб и тёр его пальцами… с пальцев его летели крохотные закорючки ноток, но гном не видел их.
Почему? Почему же они не хотят слушать мои песни? всё думал и думал он, и снова тёр пальцами лоб, и снова сыпались нотки, не замечаемые гномом.
Они тоже могли предъявить ему претензии в невнимании, но не предъявляли, ибо они были воспитанные нотки.
Не сказать, чтобы Песельник был совсем уж не воспитан… Нет, конечно, ему доводилось горланить на улицах свои песни, но это бывало редко, а так он всё больше сидел дома. И сочинял, сочинял…
Сочинял он примерно такие песенки:

Бур-мур-лина, бур-мур-лин,
Жил один короткий мрин,
Мрин катался по лугам,
А зачем не ведал сам.
Бур-мур-гота, бур-мур-гот,
Пролетел опять фагот,
Круглый маленький фагот
Пролетел под звуки нот.
Нота-бена, нота-бень…
Для чего мне этот день,
Если был вчерашний день?
Нота-бене-нота-бень…

И так далее.
Песенки вырывались из него, как из клетки – будто намаялись в заточенье, и рвались на волю.
Песельник наигрывал себе на арфе, дудел в одну из дудочек, терзал скрипку, наконец, брался за дыбки и крутки, и когда те последние начинали ворчать, откладывал всё и шёл гулять.
Гномы приветствовали его.
Иные говорили:
-А, Песельник, здорово. Много ли насочинял?
-Много, - отвечал Песельник. – Хотите послушать?
-Нет, спасибо, - говорили ему. – Мы себе представляем.
И шли дальше.
И Песельник шёл, недоумевая, почему же его не слышат.
Он шёл и бурчал под нос:

Дука-лука-дука-та,
Что такое красота?
Суп не сваришь из неё,
И костюмчик не сошьёшь.
Лука-нука-фыр-мур-лин,
У меня сегодня сплин,
Арфа, ну-ка помоги
Печь из ноток пироги.
Или скрипка, или ты
Дыбка редкой красоты.
Или-или-тили-бом…
Я иду – такой вот гном.

Нотки обычно бежали рядом, помахивая хвостиками, как все нотки.
Иногда они забивались в траву, и пропадали, и тогда Песельник переставал бурчать.
Сиренево-синее облако, проплывавшее мимо, сильно понравилось ему.
Гномичи подпрыгивали, выхватывая хлопья сиреневой и синей ваты – она вспыхивала в их ладошках, увеличивалась, уменьшалась; они перекидывались ей, и в воздухе мерцали золотистые дуги.
Это должно быть сон Верховного, - подумал Песельник, подпрыгнул и заглянул в сон.
Гном задержался в воздухе, болтая ножками, обутыми в музыкально-текстовые туфли, - гном заглядывал в недра сна, а там творилось занятное.
Большая нота фа превратилась в малинового дракона, и умчалась по воздуху. Огромная сияющая арфа, издав чёрненькую ноту до, сама свернулось в облако, представшее роялем. Си и ми плели венки, и запускали их по воздуху, как кораблики.
Какой чудесный сон, - подумал Песельник, втягиваясь в сон. У сна была подходящая почва – нежно-пружинящая, рессорная, играющая. Тут всё, что мне нужно! – с восторгом подумал Песельник. Вот бы…
Нет, нет, - послышался голос Верховного, хотя самого его нигде не было видно. – К сожаленью, Песельник, я не могу позволить тебе остаться в моём сне навсегда. Но – предлагаю тебе – отныне петь для моих облачных снов. Им понравится.
И Песельник вытряхнулся из сна – как, бывало, вытряхивались песенки из его головы, и помчался домой.
Он пел дома.
Сны плавно проплывали сквозь стены и аплодировали ему.
Это были розовые, похожие на слонов, сиреневые, серебряные сны, это были сны-лестницы и сны-кентавры, это были сны-корабли и сны-цистерны – в общем, все сны, какие только возможны на свете были тут.
И все они аплодировали Песельнику.

Он был счастлив.
Всё же, у Верховного волшебная борода, - думал он.

6
-Все знают, сорока, - говорил Иргун, - что ты болтушка.
-А вот и нет, - уверяла сорока. – Говорю тебе – с высоты вид на вашу страну совершенно не такой, как снизу.
-Вот уж придумаешь, - возмущался Иргун, - как это так: не такой вид? Вид всегда один – такой, какой он есть!
-А вот ты взлети, - быстро-быстро болботала сорока, - и посмотришь!
Иргун разводил руками – мол, как же я взлечу.
-Действительно, - молвила сорока, - про крылья-то я забыла.
Они задумались – сорока о том, как Иргуну взлететь, а он о том, как это – не такой вид? Всё должно быть определено – чётко и ясно: вид это вид, а не такой – это не такой.
Мимо шёл Черепаховый, продолжавший считать себя Мудроватым, и сосредоточенно бормотал себе под нос никому не понятные формулы. Он стукнулся о толстый стебель лопуха, и чуть было не упал. Лопух покачнулся укоризненно, а Черепаховый поглядел по сторонам, возвращаясь в реальность.
-Что вы тут? – спросил он сороку и Иргуна. – Будто задумались о чём.
-Мы действительно задумались, - сказала сорока.
-Она уверяет, - молвил Иргун, - что с высоты наша страна имеет другой вид. Но вид может быть только один – тот, который есть.
-Нет-нет, - сказала сорока. – С высоты он совсем другой.
-И о чём вы думаете? – не понял Черепаховый.
-О том, как бы взлететь Иргуну и убедиться, что я права.
-Очень просто. – Сказал Черепаховый. – Пусть заберётся тебе на спину, обхватит тебя за шею, ты взлетишь, а он посмотрит.
И он пошёл дальше, что-то бормоча.
Иргун стукнул себя по лбу.
-И верно, - сказал он. – Как мы сами-то не догадались? Всё же он скорее Мудроватый, чем Черепаховый.
Сорока слетела с ветки, Иргун залез на неё, обхватил её за шею, и она взлетела.
-Ну, смотри, - сказала она.
С высоты открывалась страна гномов. Маленькие домики казались ещё меньше – будто кубики в которые играют гномичи. Уменьшились и сами гномы – они ходили, говорили, чем-то обменивались… Иргун увидел Арбузника, съезжавшего с Арбуза, Грустного, который, опровергая прозвище, весело хохотал, Мудроватого (или Черепахового), не спешно свершавшего путь. Он увидел облако снов Верховного и Песельника, которому аплодировали облака. Всё было так – и не так.
-Ну? – спросила сорока.
-Ты, пожалуй, права, - отвечал Иргун. – Отсюда действительно вид другой, хотя я и не понимаю, как это может быть.
-Вот видишь. А ты не верил.
-Всякое сведенье нуждается в проверке, - сказал Иргун. – А за объяснениями хорошо бы обратиться к Мудроватому.
Он поискал того глазами, и увидел, что Мудроватый перешёл ручей, не заметив, что это ручей, и снова стукнулся о высокий стебель – но стебель чего, Иргун уже не разобрал.
-Спускаемся? - спросила сорока.
-Ага, - ответил Иргун, крепко держа её за шею.
И плавными кругами сорока спустилась на землю. Она сложила крылья, и Иргун ловко съехал по ней, как Арбузник съезжал по арбузам.
-Спасибо, - сказал он. – Побегу расскажу своим.
И он побежал.

7
-Бежим, бежим скорее, - кричали гномичи. – Там Иргун такое плетёт.
И они бежали, подпрыгивая, толкаясь, и запуская в небо весёлые шарики.
Шарики переливались разноцветно, как облака снов Верховного, соприкасались с этими облаками, и нежно растворялись в них.
На небольшой площади Иргун, соорудив помост из разных щепочек, вещал:
-Вы не представляете, что с высоты наша страна имеет другой вид.
-Не городи, чепухи, - кричал Грустный. – Ты же не Мудроватый. Вид может быть только один.
Другие поддерживали Грустного.
-И я так считал, - кричал Иргун. – Но сорока носила меня на себе, и я убедился – вид может быть и другим.
-Какая чепуха, - махал руками Арбузник. – Вид – он и есть вид.
Фыркун – даже не фыркнув – изрёк:
Что ты предлагаешь, Иргун?
-Я… - Иргун растерялся… - Я не знаю… я хотел, чтобы все увидели это…
Гномы задумались.
Гномичи заполняли воздух своими шариками, и облака снов Верховного плыли ровно – к дому Песельника.
-Мы могли бы попросить эти облака поднять нас в воздух, - предложил Иргун.
Одно облако остановилось и посмотрело на них – слегка укоризненно.
-Вас много, - сказало оно. – Ещё раскрыться на мгновенье и показать все эти чудесные лестницы, мостки и запруды, что я несу, я могло бы, но вот катать вас… Нет, это чересчур.
И оно поплыло дальше.
Гномичи запустили новую порцию шариков.
-Тогда, - сказал Иргун, - нам надо построить большой шар и взлететь на нём.
-А что? – молвил Арбузник. – Было б и впрямь занятно.
И, не спрашивая Верховного, гномы принялись за работы.
Материала нашлось достаточно.
Лист самого большого лопуха, какому тоже было весьма интересно полетать, гномы спилили аккуратно, согнули его определённым образом, и закрепили клейким, собранным в корзинки, соком. Получился отменный, зелёный, чуть пушистый шар.
-Славно, - сказал Грустный.
И гномы стали плести большую корзину. Искусные в плетении маленьких корзинок, они ловко справились и с большой. В дело пошли разнообразные прутики и даже травинки покрупней.
Гномы посильнее сдвигали шар на бок, а другие подводили корзину и укрепляли её.
Сорока прилетела, и сначала просто наблюдала с ветки за манипуляциями гномов, а потом…
-Как же вы взлететь собираетесь? – поинтересовалась она. – Вы же гномы, а не сороки. Или, скажем, зяблики.
-А ты нам не поможешь? – спросил Иргун.
-Я? – сорока задумалась на минутку. – Почему бы и не помочь? – сказала она, наконец. – Помогу. Только вам нужно обвязать ваш шар чем-нибудь.
Гномы обмотали шар длинными верёвками, и верёвочный хвост сорока зажала в клюве. Гномы залезли в корзину, и…
-Подождите, - раздалось.
Размахивая руками, к ним бежал Песельник.
Облака удивлённо глядели ему вослед.
Песельник ловко впрыгнул в корзину, и объявил, что ему просто необходимо присоединиться – это даст сюжеты для новых песен и текстов.
Сорока взлетела.
Шар стал подниматься.
-Надо ж, - сказал Арбузник. – Вид действительно не такой.
-А! – воскликнул Иргун. – Что я вам говорил.
-Вот мой домик, - ткнул пальцем Песельник. – А облаков почему-то не видать.
-Не беспокойся, - утешил его Грустный. – Появятся ещё.
Они поднимались выше, корзина плавно покачивались, и они видели свою страну совсем не так, как раньше.
-Как оказывается важно – подняться над своей обыденной жизнью, - заметил Фыркун.
-Глядите, - сказал Арбузник, - Черепаховый опять споткнулся.
-Новые формулы изобретает.
-Зря не взяли гномичей, - тихо произнёс кто-то…
Гномичи – совсем крошечные – прыгали внизу и запускали маленькие-маленькие цветные шарики.
-Полетят в следующий раз, - произнёс Иргун.
Сорока покружила ещё немного, и стала спускаться медленно, плавно, закругляя полёт – подобно тому, как гномы закруглили лист лопуха.
Корзина мягко опустилась на траву, гномы выскочили, и сорока выпустила верёвочный хвост.
Гномы устроили пиршество – тут было повидло из лопуха, варенье из крапивы, газировка десяти сортов, сладкая каменная крошка, и

ещё много всего – включая то, что любят сороки.
Ибо сорока была почётным гостем.

8
-Как-то беспорядочно всё у вас устроено, - говорил муравей, поднимая жёлтенькую лапку.
-Почему? – недоумённо спрашивал Грустный.
Он сидел на камешке и разговаривал с муравьём.
-Ну как же, - говорил муравей. Он опустился на все лапки, оббежал камушек, и вновь остановился перед Грустным. Глаза муравья светились янтарно.
-Каждый делает, что ему заблагорассудится. Куда это годится?
-Ну… - покачал головой Грустный, - это так – да не совсем.
-Почему же не совсем? – спросил муравей.
-Потому что каждый делает, что хорошего ему заблагорассудится. Тут главное слово – ХОРОШЕГО.
-А если заблагорассудится плохого?
-Такого не было ни с кем из нас, - пожал плечами Грустный и улыбнулся.
-Ну хорошо, предположим, - сказал муравей. – Но должна же быть какая-то дисциплина?
-А зачем? – спросил Грустный.
-Чтобы все делали что-то.
-Все и так что-то делают. Вот недавно на воздушном шаре летали. Из лопуха.
-Нет, делать надо что-то кропотливое, мелкое, постоянное, - говорил муравей.
-А крупное делать нельзя? – поинтересовался Грустный.
-Крупное? – переспросил муравей. – Нет, зачем же. Если можно мелкое – вовсе не надо крупное. И главное – дисциплина.
-По-моему она совсем ни к чему. – Сказал Грустный. – Если все делают хорошее, зачем нам дисциплина?
-Странные вы всё же, - сказал муравей. – Ладно, всяк по-своему живёт. Мне пора делать мелкое, кропотливое, постоянное. Увидимся. – И он исчез в траве.
Грустный ещё немножко посидел на камне, думая о том, что ежели бы он был Песельником, то мог бы сочинить песенку.
Потом он встал, отряхнул штаны и направился… Но тут его окружили гномичи. Их было трое – и все, разумеется, скакали – гномичи всегда скачут, толкаются, шумят – так им положено.
-Грустный, а Грустный! - шумели они.
Он улыбался, и, изловчившись, гладил по головке то одного, то другого.
-А почему ты Грустный, если всегда улыбаешься?
-Именно потому, что я всегда улыбаюсь, меня и прозвали Грустный.
-Как так? – спросили гномичи хором.
-Ну, согласитесь нелепо же звать грустным того, кто всё время плачет? Он и так плачет, чего ж его ещё и звать-то Грустным? А назвать Грустным гнома постоянно улыбающегося весьма практично и логично…
-Что такое практично и логично? – закричали гномичи.
-Это такие зверушки, - объяснил Грустный. - Одна живёт в норе под названьем практич, а другая в домике под названьем логич.
-А-а-а, - зашумели гномичи, запуская свои шарики.
-Так вот, - продолжал Грустный, - меня прозвали Грустный, потому, что я всё время улыбаюсь, и это соответствует теме моих улыбок. У меня грустные улыбки. Хотя грусть – совсем не моя стихия.
Гномичи поинтересовались, что такое стихия.
-Стихия, - отвечал Грустный, - это место, где растут стихи.
-Вроде тех, что пишет Песельник? – закричали гномичи.
-Ну да, - ответил Грустный.
-Нам всё ясно, нам всё ясно, ясно – это так прекрасно, - и, окружённые своими шариками, гномичи убежали.
А Грустный подумал – не навестить ли ему Песельника.
Но потом решил, что Песельник слишком занят песнями и облаками, и побрёл… куда глаза глядят.

9
Рыцарь-Гном появился неожиданно – он был больше остальных, имел сухое вертикальное лицо и облачён был в поблескивающие латы.
Гномы окружили его.
-Откуда же вы идёте, Рыцарь? – Спросил Арбузник.
-О, я бывал во многих местах, - ответствовал рыцарь, - и везде, где бы мне не приходилось побывать, я встречал существ, с которыми надлежало сразиться.
-Драконов? – поинтересовался Грустный, улыбаясь.
-И драконов, и друконов, - отвечал Рыцарь, и тотчас один из гномичей полюбопытствовал, чем они отличаются друг от друга.
-Друконы злее, - отвечал Рыцарь. – С драконами в принципе можно договориться, с друконами – никогда.
-И что интересного вы хотите увидеть в нашей маленькой, скромной стране? – спросил Черепаховый.
-Пока я вижу интересные облака.
-О, это не совсем облака, - отвечал Иргун. – Это облака снов нашего Верховного.
-Да? Облака снов? – удивился Рыцарь. – А обычных облаков у вас не бывает?
-Нет-нет, зачем они нам, - хором проговорили гномы. – Эти облака и ярче, и сюжетнее, и позволяют заглянуть к ним вовнутрь. А наш Песельник сочиняет для них стихи и песни, и облака аплодируют ему.
-Вероятно, потому что у вас такие облака, у вас не случается ничего плохого. И нет никаких существ, с которыми стоило бы сражаться.
-Может быть, - ответил Черепаховый. – Но у нас всегда было так. Даже когда наш Верховный был совсем молодым.
-А что же делает ваш Верховный?
-Как что? Спит, конечно. Иначе – откуда же возьмутся облака.
-Что ж, - молвил Рыцарь, - я вижу, в вашей стране не найдётся работы для рыцаря. Впрочем, уже входя к вам, я понял это – больно красиво всё вокруг. Откуда же тут взяться злому? Значит, мой путь дальше – к тем, у кого нет подобных облаков…
Гномы махали Рыцарю вслед, он оборачивался иногда, и кивал им, пока не пропал из виду.
И гномы тихо разошлись по домам…

10
Перестроенный домик Сонного напоминал одеяло, сложенное горкой.
Гномика звали Сонный, потому что был вечно вяловат, отвечал невпопад, и, хотя выглядел постоянно погружённым в себя, как Мудроватый (или Черепаховый), никого никакими открытьями не радовал и не смешил.
-Сонный-то я Сонный, - говорил сам себе гномик, - а вот со сном – беда.
Он вечно пребывал в задумчиво-вялом состоянье, но когда надо было спать, сон убегал от него, как мышка.
Тогда-то Сонный и решил перестроить домик, полагая, что ежели тот будет напоминать одеяло, сложенное горкой, сны придут сами собой.
Сонный работал усердно; гномы, видевшие, как он разрушил свой домишко, решили – Сошёл с ума.
Но Сонный, проявив упорство и находчивость, ладно обрабатывал небольшие камешки, подгоняя их друг к другу, и гномы, увидели, как растёт его новое жилище.
-Странное какое! – заметил Грустный, улыбаясь.
-Занятное, - возразил ему Арбузник.
Итак, Сонный построил новый домик, и, убеждённый, что сны теперь пойдут чередою, улёгся в кроватку.
-Чем я хуже Верховного? – размышлял он. – Если тот умеет запускать облачка снов, то и у меня получится.
Он подождал немного.
Сон не приходил.
-Эй, сон, где ты? – спросил Сонный.
Послышалось слабое шебуршание в углу.
-Нет, сон выглядит не так, - решил Сонный и перевернулся на другой бок.
Больше всего ему хотелось запустить одно-два облачка – розоватых, сиреневых – чтобы гномы оценили его возможности.
Он закрыл глаза.
Перед ним замелькали столбцы, напоминающие таблицу умноженья.
-Что это такое? Подумалось Сонному.
Поплыли надписи – китаврь, дурандик, крутогон, яропик, тулбик…
-Так это же наш календарь! - Восхитился Сонный.
А восхитился он потому, что никто из гномов не видел календаря никогда.
Они пользовались им, не зная его сути, толком не понимая последовательности месяцев, и когда, к примеру, Арбузник считал, что он живёт в тулбике, то Мудроватый полагал, что длится крутогон.
И вот он – Сонный – видел названья месяцев, - они текли перед ним в последовательности, плавной и закруглённой, переливались радужными оттенками, и даже тихо переговаривались между собою.
Тулбик говорил: Снова Верховный залез в меня и напустил розовых облаков.
-Ничего, - шелестел в ответ яропик. – В прошлый раз Арбузник так топал по мне, что я думал, придутся убежать. Или спрятаться за китаврь.
-Сколько ж вас всего? – восхищённо спросил Сонный.
-Ой, кто это? – воскликнули месяцы разом.
-Это я, Сонный, - пояснил Сонный.
-Нас никто – никто – не должен видеть вместе, тем более в нашей последовательности! – закричали месяцы разом.
И они разбежались, как мышки.
А Сонный вскочил, и помчался по улочкам, крича – Я видел месяцы, все, разом! Они такие красивые!
-Ну, совсем доспался, - бормотали гномы…
-Не верят, - расстроился Сонный.
А потом – приободрился.
Что расстраиваться? Не поверили – и пусть! Он же знает, что это были месяцы! Он будет тайным хранителем их существованья.
И Сонный вернулся в своё одеяльное жилище в превосходном настроенье.
-Пусть, - думал он, - я не умею запускать облака снов, как Верховный, зато я вижу месяцы во сне.
И он юркнул под одеяльце, и сон тут же пришёл к нему.
И месяцы запестрели, замелькали – тут был сине-серый, замысловатый китаврь, и красный, дугообразный яропик, и вытянутый в столбик зелёный тулбик…
Как красиво! Улыбался Сонный во сне…
А гномы говорили – Надо ж, Сонный утверждает, что видел разом все месяцы, хотя любой гномич знает, что месяцы видеть нельзя. Впрочем, пусть его – он добрый сосед и товарищ, когда не спит.
Облака снов Верховного проплывали над страною гномов. Они-то знали, что Сонный говорил правду.

11
Гном Грушевед сидел в своём садике и любовался на груши.
Он растил слоновые груши – особого сорта, придуманного им на досуге. Они были обычного – грушевого – размера, но напоминали маленьких слоников, прикреплённых к ветвям крошечными хоботами.
-Вот такие у меня груши, - любил говаривать Грушевед, сам похожий на небольшую – но не слоновую, - а обычную грушу.
Как-то раз Иргун попросил попробовать одну из слоновых груш, но Грушевед развёл лапками (напоминали они веточки грушевых деревьев) – Я и сам не могу их попробовать, - отвечал он. – Как только они созревают, они срываются с веточек, и убегают в страну грушевых слоников.
-А есть такая страна? – поинтересовался Иргун.
-Ну да, - уверенно отвечал Грушевед. – Раз есть страна гномов, то должна быть и страна груш-слоников.
Иргун рассказал об этом Мудроватому (тогда ещё не переименованному в Черепахового), и тот подтвердил – да, есть такая страна, и даже развернул старинный свиток и ткнул пальцем в маленькую чёрную точку – мол, вот она.
И Иргун ушёл домой удовлетворённый, ибо приятно знать, что приятель не просто фантазирует, а точно знает.
-А я вообще не люблю фантазировать, - сказал Грушевед самому себе, подслушав мысли Иргуна (гномы иногда умеют это делать). – Я точно знаю, что есть такая страна. Раз грушевидные слоники убегают куда-то, значит, им есть куда убегать.
Гномичи часто прыгали возле ограды сада Грушеведа – слоновые груши очень интересовали их.
-Я понимаю, - говорил им Грушевед. – Они меня и самого интересуют. Но… ничего не поделаешь: у этих груш особый нрав. Им надо убегать.
-А ты не можешь потрясти дерево, чтобы они свалились. Мы бы поймали одного слоника, - кричали гномичи.
-Нет, увы, - разводил ветвями-лапками Грушевед. – Я пробовал много раз, но они не падают раньше времени. Я могу впустить вас, и вы полюбуетесь ими снизу.
И гномичи забегали в сад и глядели на груши.
-Какие красивые, - замирали они. – Опаловые, зеленоватые, яшмовые…
И действительно – маленькие слоники висели на ветвях, переливаясь радужными оттенками.
-Хотя бы можно посмотреть, как они убегают? – спросили гномичи.
-Это пожалуйста, - сказал Грушевед. – Приходите послезавтра – и увидите.
Послезавтра гномичи прибежали толпой, и, ворвавшись в сад, уставились на деревья.
-Только тихо, не шумите, - предупредил Грушевед. – А то вы помешаете слоникам.
Гномичи замерли, ожидая.
Что-то завозилось вверху, и, со звуком лопнувшей нитки, первый слоник свалился на землю. Он подскочил, отряхнулся, и быстро-быстро помчался к забору – юркнул в щель, и… исчез…
За ним последовали другие…
Гномичи засновали по саду, стремясь поймать хоть одного слоника, но всё было напрасно.
Грушевед, мудро улыбаясь, не пробовал остановить их, зная, что грушам-слоникам ничего не грозит.
Малыши разошлись довольные – ибо, хоть и не попробовали необычных груш – видели, как те разбегаются.
А Грушевед приступил к выращиванью новой порции слоников – он ходил вокруг деревьев, и запускал лучики мыслей вверх, чтобы те, касаясь ветвей, производили новые груши.
В остальное время он навещал приятелей, консультируя их по поводу обычных груш.

12
Гном Пришлец – показался сначала несколько странным.
Неизвестно откуда он появился, и Мудроватый шутил – мол, возник из воздуха.
Пришлец соорудил домик – именно соорудил, а не построил, и это сооружение показалось обитателям страны необычным – напоминало оно столбик, крыша была плоской, а в садике помещалась качалка.
Оградка – низкая весьма - была сложена из камней.
Гномичи, пробегая мимо, остановились, и заверещали: Кто ты, кто ты, новый гном?
Пришлец посмотрел на них внимательно, улыбнулся, и ответил – Я - Пришлец.
-Это имя такое? – поинтересовались гномичи.
-Ну да, - ответил Пришлец.
И гномичи побежали дальше.
-Надо ж, - удивлялись гномы, - в прошлый раз Рыцарь был, а теперь вот…
А Пришлец качался в своей качалке и выращивал медуз.
Гномы никогда не выращивают медуз.
Если вы спросите какого-нибудь гнома почему, он ответит: А зачем? Их же нельзя есть.
-Нельзя, - сказал Пришлец Иргуну, заглянувшему к нему как-то. – Зато из их сока получается замечательный чай.
Медузы на длинных, тонких стеблях покачивали неровными краями – те вспыхивали, разбрызгивая маленькие радуги.
-Красивые вообще, - сказал Иргун, разглядывая медуз. – Напоминают неизвестные цветы.
-Они и есть цветы. Но только отчасти.
-Как так? – переспросил Иргун.
-Отчасти цветы, а отчасти медузы. Очень просто, – объяснил Пришлец.
-А кто больше?
-Медузы, конечно.
-И ты говоришь, из них получается замечательный чай?
-Превосходный! – подтвердил Пришлец. – Но ему ещё не время.
-А разве чаю бывает время и не-время?
-А как же! Чай тоже должен созреть.
-И где же он созревает?
-Как где? Конечно в медузах.
Медузы покачивали краями, и те будто слоились, вспыхивая то малахитом, то янтарём.
И Иргун, ещё раз сказав – Красивые – двинулся по своим делам.
В конце месяца – никто не знал какого, только Сонный, но он не делился своими знаньями – Пришлец собрал гостей.
В саду был установлен маленький круглый стол, и за ним расселись Мудроватый, Арбузник, Иргун, Грустный и другие. Приглашали также Сонного, но тот отказался, сославшись на сон.
Медузы, также цветасто переливаясь, покачивались на стеблях.
Пришлец вынес из домика-столбика огромный – разумеется, с точки зрения гнома – кувшин, и, не торопясь, наполнил чашки.
Чай переливался пестро, точно края медуз, и испускал волшебный аромат.
Гномы, не спеша, подносили чашки к губам и делали глотки.
Пришлец стоял у стола, улыбаясь.
-Это самый вкусный чай, какой я только пробовал в жизни! – воскликнул Мудроватый.
-Это вообще самое вкусное, что я пробовал в жизни. – Заявил Иргун.
Другие согласились.
И все стали расспрашивать Пришлеца, как вырастить подобный чай.
-Не знаю, - говорил тот. – Это ведомо только медузам.
Гномы восхищенно качали головами, Пришлец подливал им чай и все были так довольно, что даже медузы стали улыбаться.
Краями, конечно – ибо чем ещё улыбаться медузам?

Вот так и жила маленькая, уютная страна гномов – со своим Мудроватым, переименованным в Черепахового, Арбузником, Песельником, Грушеведом и прочими милыми, маленькими персонажами…

Далее...
09.09.2016 09:44
Проза
Россия г. Москва

Буквально расплескивал себя по московским переулкам – много лет подряд, часто, точно путешествуя по манящим мирам, словно выехав за границу.
Исток прогулки порою закипали у старого дома на Каляевской, ныне Долгоруковской, и, сидя на маленькой детской площадке, в тени лип, вглядывался в дверь, куда входил, и откуда выходил десять первых лет жизни, вглядывался в неё так, будто стремился увидеть себя, маленького.
Этажи громоздились, поблёскивая стёклами, и на карнизах сидели, как всегда голуби, напоминая растянувшуюся нотную строчку.
…пианино стояло в первой комнате, сразу налево, и учительница приходила на дом, но способностей у него не было, и даже вот это – Рука должна быть такой, будто держишь в ней яблоко! – была ему непонятно – как можно держать яблоко и играть?
Облачко воспоминания уносилось, он вставал со скамейки, обходил гаражи, пройдя узким асфальтовых перешейком, нырял в небольшую арку другого старого длинного дома, и шёл, вглядываясь в окна, представляя людей, живущих в нём.
Сад оставался по правую руку: детский сад, куда ходил, ныне выглядящий совершенно иначе, и пёстрые клочки воспоминаний проносились в голове, точно подъятые ветром.
Он шёл по Долгоруковской, снова сворачивал во дворы, охотно ловился в их сеть, иногда путался в ней, выныривая, где придётся.
Тверская всегда гудит, и всегда даёт ощущение переогромленности – и по высотам зданий, и по количеству движения…
Дальше можно куда угодно: в мистически-благословенную теневую область Патриарших прудов, оттуда – различными переулками, расплёскиваясь ими, или шариком жизни катясь по ним, к Тверскому бульвару, к примеру…
Он любил бродить по Чистакам, замирая у иных, многократно виденных домов, снова и снова вглядываясь в них, фантазируя на счёт высоты потолков и объёма квартир; сворачивал в Хохловский переулок, где когда-то в четырёхэтажном, обветшавшем ныне доме, жил отец; ему нравились три каменных колена переулка и дома, стоявшие по обе стороны, и низкая, красная, несколько пугавшая в детстве церковь.
Потом интересно свернуть, подняться чуть выше, и тёмной аркой выйти к лютеранскому храму: могучие хребты его напоминают рукотворную горную систему, а окно-роза так не привычно в Москве, хотя часы кажутся пророчеством: всем придёт конец.
Беспроигрышным пророчеством.
Внутри храм играл нежными салатовыми оттенками, хотя чаще был закрыт, и удалось попасть в него только раз: огромно было пустотелое пространство, и он сидел на скамье, слушая, как за спиной мужчина и женщина бодро говорят по-эстонски; потом отвлёкся от стрёкота их голосов, и ушёл в себя, стал фантазировать, и настраиваться на определённую волну.
… по Варварке выйти на Красную площадь; храм Василия Блаженного в детстве казался чудесным драконом, задержавшимся на земле; главы, многоцветье, чешуя, взмывы шей, бесконечное разнообразие, - и дальше, минуя большие пространства, проходя Манеж, вновь уйти в переулки, вновь расплёскивать себя в них, вновь искать нечто невыразимое, волшебное…

Далее...
09.09.2016 09:34
Проза
Россия г. Москва

Трамваи медленно съезжают в низину маленькой улицы, вечером напоминая огромные аквариумы с цветными рыбками, но звёзды, что срываются иногда с пантографов, разубеждают в этом…
Тополями обсаженная улица пряма, переходит в мост, за которым начинается лесопарк, чьи пруды мерцают зеленовато, а ближе к осени отливают чернотою.
Огромный красный дом – мини-страна! - предъявляет мемориальную доску, посвящённую герою войны, в честь которого улица и наименована…
-Смотри, яблоки с неба падают!
Сын несёт сумки, выглядит мрачно, он видит краснобокие плоды под ногами, и не хочет смотреть в небо.
Мама говорит:
-Вон яблоня. Надо ж, сколько яблок, смотри!
Он смотрит – чтобы её не расстраивать…
Тётка кричит в мобильный, стоя у края дороги, и густой мат омерзительными пузырями лопается в тяжёлом августовском воздухе.
Жара соперничает с эфиопской, и вечерние часы не приносят отдохновения: точно небесные печи, не зримые, разумеется, работают вовсю, раскаляя пространство, выжигая небесную синеву тяжёлым, мощно льющимся золотом.
Машины несутся – пёстрые ленты машин, словно выкупанные в переливающемся свете; ленты обрываются на переходах, и малыш в коляске рыдает, точно горе знакомо ему крепче, чем взрослым…
Почти осень – август висит на волоске, и нескольким дням не составит труда перерезать его.
Смуглая бронза листвы причудливыми издельями украшает ещё густо-зелёную, налитую малахитовой силой траву; а во дворах мальчишки гоняют в футбол на площадках, наслаждаясь последними днями свободы.
Рядом – горки для малышни; горки разные, пёстрые, закрученные на подобье улиток, с многочисленными лесенками, переходами, прозрачными, набок положенными огромными колбами, через которые надо ползти, и со стороны малыш смотрится, как отражение в одном из зеркал комнаты смеха.
-Жизнь вообще – как комната смеха, - говорит, закуривая, один одноклассник другому.
-Не понимаю, что ты имеешь в виду.
Проходят под яблоньками – китайками – разронявшими массу мелких, кислых плодов; и толстый, чёрно-белый кот перебегает асфальтовый промежуток двора, чтобы спрятаться под машиной.
-Что имею в виду? – дым сед и сер, иногда напоминает профиль дракона, а порою – кольца судьбы. – Что мы, привыкнув к себе, не знаем собственной сути, а она, вполне возможно, столь же уродлива, как отражения в кривых зеркалах комнаты смеха. И тут уже – не до смеха, коли, по правде.
Второй приятель хмыкает, и начинает говорить, оживлённо жестикулируя, о фильме, который смотрел вчера.
Лента машин вьётся, прерываясь на переходе…
Старик ковыляет из булочной, и из пакета его выглядывает горбушка батона.
Собачий ла во дворе перекликается с вороньим граем, чьи шарики падают на землю, как яблоки, но не грозит им разбиться, нет-нет…
-Жаль, фонтан не работает.
-Вспомнил! Давно в клумбу превратили.
В одном из дворов был – слюдяными струями салютующий солнечному дню замечательный фонтанчик, и на скамеечке возле него было так здорово сидеть, мечтать, потягивая пиво…
А клумба в запустенье теперь – ведь финал августа, и последние несколько дней легко перережут нить, на какой подвешен в календаре наших сознаний…

Далее...
09.09.2016 09:33
Проза
Россия г. Москва

Извини, отец, я не помню, с каких лет помню тебя – прости за тавтологию: фразы рождаются, как миры, чтобы жить своей жизнью, и иное причудливые словесное вкрапление может сулить своеобразие, как погрешность – прелесть.
Мне кажется, вот оно – первое воспоминания: ловлю за хвостик: старая квартира в огромном доме, наполненном коммуналками тесно, как сотами, и мы играем с тобою, вернее – ты со мной, ты улыбаешься, а я прячусь за ножкой стола – большого, со скатертью, белеющей снежно, и выскакиваю, и смеюсь…
И ты смеёшься, и я пробегаю между твоих ног, а ты ловишь меня, и палец у тебя забинтован…
Первая улыбка мира была явлена твоею, папа.
Сколько мне? Года три…
А вот уже… шесть что ли?
Ты учишь меня читать, и тонкая книжица – Подземные жители, - шуршит в моих пальцах листочками, но буквы никак не складываются в слова, и мне кажется, ты сердишься, папа.
Твоя ладонь на моём плече… Я долго почти не читал – до десяти, чтобы потом утонуть в чтении, на десятилетие заменившем внешний мир…
Сколько мы гуляли с тобой! Помнишь?
Вот Екатерининский парк – как он тогда назывался? Замечательный, отливающий золотистой зеленью пруд с утками, и кормили мы их, кроша батон, или ситник, а потом брали лодку на прокат, и ты грёб…
Мешаются воспоминания, теснятся, заливают, захлёстывают сознанье…
Мне девятнадцать – и в ночь тебя увозят с сердечным приступом, и я не знаю ещё, что вижу тебя в последний раз.
Утром следующего дня я был в больнице, папа, но в реанимацию не пускают, и я, выйдя из здания, массивно серевшего огромным корпусом, плакал на скамейке соседнего парка под вороний грай – предчувствуя, вероятно.
Позвонили днём – что ты умер.
Суета была – не до горя, мол, - мама тогда отдыхала в санатории. Помнишь?
Я вызывал похоронного агента, обзванивал знакомых, родных, вызванивал маму в Латвии – советской тогда…
Наплывает из опалового тумана былого - книги, марки, монеты…
Как мы ходили в клуб нумизматов, где на столах мерцало старинное серебро, а люди были хитры и самоуверенны, а ты – физик, путешественник, певец: чего ты только не мог! – в чём-то наивен был… да… едва ли нынешнее время подошло бы тебе, может, поэтому так рано и умер – в 52?
Морг, поминальный зал.
Меня потрясло – не дышишь, хотя знал, что это тело твоё, не ты…
Прогулки по Москве ветвились, тянулись – мы, наверно, проходили в общей сложности несколько лет; мы изучали московские переулки, как науку, ты брал с собой путеводители, старые книги.
А буки, очарование тех старых московских букинистических, где ветхие книги под синеватым стеклом прилавка, казались причудливыми бабочками, несущими собою миры?
Встречались со спекулянтами – ты всегда хорошо зарабатывал, мог позволить дорогие покупки.
Когда я заболел историей кино, ты перезнакомился со всеми тогдашними подпольными торговцами билетами в Иллюзион, и переплачивал столько, что дух захватывало!
Один из этих торговцев, кстати, звонил через месяц после твоей смерти – так странно было.
Мне сейчас чуть меньше, чем тебе, когда ты умер.
Видишь ли ты меня?
Вечная иллюзия, или не постижимая правда?
Мне мнилось часто, что рядом ты, смотришь на меня, продолжаем говорить, раз так мучительно не договорили за жизнь, за короткие её годы.
…а было – шёл я в снегопад – яблочный, роскошный, шикарно пахнущий – шёл переулками, и собор, встававший на фоне чернеющего неба, был мистичен и таинственен, и почудилось мне, что обогнал ты меня – да, да, это ты, и твоя кожаная куртка, что мама привезла из Польши, поскрипывает, и я спешу за тобой, и ты оборачиваешься, улыбаешься, говоришь:
-Сынок…
Нет, чужой человек обернулся, смущённый, видимо, моим ускорившимся шагом – и я просто обогнал его, думая, как мучительно мне тебя не хватает, отец…
Не хватало все годы…
Где твоя планета, папа? Какие там парки?
Вдруг там слышны мои стихи, а?
У тебя внучок родился – три года ему, сегодня отвели в сад – а я, помнишь, рыдал и бился в первый день, хотел сбежать из сада…
Малышок, который никогда не узнает тебя, тоже не хотел идти, но не рыдал, нет.
Он похож на маленького ангела – светловолосый и голубоглазый… И я иногда, смотря ему в глаза, точно гляжу в себя…
…машины, вдвинутые в арку роскошного леса; вы, взрослые, жарите шашлыки, открываете бутылки вина.
Пруд чернеет неподалёку, и в нём видел я тритона – нежного, золотистого, точно озарившего на миг тёмную воду, видел первый и последний раз в жизни.
А вот вы, выпив, гоняете мяч с дядей Валей (его убьют в 94 году) и дядей Витей (он жив, он похоронил Игорька, сына, который разбился в автокатастрофе 23 лет от роду), и виртуозность с которой ты обводишь их, отбирая у них мяч, лёгкость твоих движений – хотя ты полный уже – поражает обоих: не верили, что много и страстно увлекался спортом, что имел разряды сразу по нескольким видам…
Мимолётное воспоминание, краткая ласка пепельных осенних сумерек – ибо мы гуляем с малышком, твоим внуком, я везу его на детском велосипеде, и скоро он увидит пёструю площадку, и выскочит, побежит к ребяткам…
А это… это что? Тополя золотисто склоняются надо мной, лежащим в коляске, которую везёшь ты, папа, читая одновременно газету – но этого нельзя помнить, приснилось, наверно.
Иногда мне кажется, что приснилось, будто ты умер, что не мог ты умереть, так, шутка, и вот же – зайдёшь, вернувшись с работы, и я выйду тебя встречать, и спрошу:
-Как там на твоей планете, папа?

Далее...
09.09.2016 09:32
Проза
Россия г. Москва

Сквозь ажурные решётки глядеть на пузырящиеся лужи – маленькие купола пузырей вздуваются, плывут легко, лопаются, появляются новые…
Машины во дворе вымыты дождём, и блестят, как праздничные.
Мотоцикл возле решётки – всегда тут стоит…
Раннее июльское утро выглядит вполне по-осеннему, и дождь холодный, не ласковый; а молочная кухня находится в полуподвальном помещении старого дома, и каменный закуток перед нею забран ажурной решёткой.
Один отец в этот час мается в закутке, ловя собственные ассоциации, связывая их в букеты…
Пришёл пятнадцать минут назад, и бодрый парень на раздаче, напоминающий молодого бычка, улыбаясь – скорее нагло, чем виновато – развёл руками: Молочку не привезли.
-Как?
-Сам не понимаю. Впервые такое.
-А связь с теми, кто везут есть?
-У руководства. Звонил уже. Сказали, выехали без десяти пять. Должны быть давно уже.
-Ладно, покурю пока.
Отец вышел в закуток, поднялся по четырём стёртым ступенькам, раскрыл зонт, закурил.
Дождь работал то усерднее, то затихал, точно растратив силу, и обращаясь к водным резервам – о! неисчерпаемы они! – и вновь гудит и кипит водяная работа.
Зонт не спасал, рукава куртки намокли, липли к рукам.
Парень выскочил тоже, задымил, выпуская струи и колечки в ячейки решётки.
Отец глядел на дорогу, на панораму двора, не зная, откуда может появиться машина; спать хотелось…
Жена и малыш были на даче, он не поехал - слишком устал, хотел отлежаться дома.
Дождь штриховал всё, воздух казался тяжёлым, отсыревшим.
Ещё один папашка – кругло-толстый, с пакетами – забежал внутрь, и… выбежал ни с чем…
Уходить пора.
Но отец спустился в помещение кухни, сел на единственный стул.
Показалось – выпадает из реальности: такой знакомой, приевшейся, скучной; выпадает, не зная, что делать – договориться на завтра? Подождать?
Шли какие-то куски времени, пласты сна и яви перемещались в голове, букеты ассоциаций рассыпались.
Сухой блеск алюминиевого стола, между которым и жёлтой стеной помещался единственный стул, мнился навязчивым, ибо ждущий был близорук, глаза болели в последнее время, и картинка мира представлялась не чёткой порой, если не раздражающей.
Парень мелькнул в раздаточном окне – так, бывает карп всплывает на поверхность пруда: чтобы опять уйти в тихую и тёмную глубину.
-Ну что? – спросил отец.
…но с карпом не поговоришь.
-Не знаю, - развёл руками парень. – Может, форс-мажор какой? Первый раз такое.
Три дня назад была ночная гроза – тяжёлая, штормовая, со шквальным ветром, чьи ярые порывы кидали на землю могучие тополя двора, выворачивая их с корнем.
…вчера ходил прогуляться в лесопарк, и, углубляясь в него, был поражён разрушеньями: высокие берёзы, исторгнутые из домашней почвы, лежали друг на друге, и треугольные пласты земли, глинистой и желтоватой, слепо пялились на него, смотревшего. Безжизненные корни торчали, как покалеченные пальцы, упирались в воздух; а ветви мешались, переплетались – как ассоциации в голове.
В одном месте повалило сосну, и толстый, как огромный шланг, корень был перекручен, разорван наполовину, точно связь с землёй, со средой жизни осталась, не прервалась, хотя иллюзия это, понятно.
-Стоит ждать?
Парень снова мелькнул в окне.
-Извините, сам не знаю.
Флёр иллюзий, закрывающий жизнь.
В детстве казалось – всё достижимо, только руку протяни, приложи усилие.
Детство осталось в тебе, или ушло в никуда, прокатилось по сознанью, оставив следы воспоминаний, йоты слёз и восторгов…
Детство прорыто в тебе, как траншея, из которой не выбраться, как ни старайся, хотя на войну не собирался никогда, но оказался на ней – на войне с самим собою, тяжёлой войне, связанной с постоянным преодолением – самости, горестей, тоски.
Отец вздохнул, вставая.
-Телефон у вас есть?
-А вон посмотрите, на стенде.
Ручка была на полочке раздаточного окна, и там же, в пластиковом кармане, торчали бумажки.
Взял одну из них, записал телефон – на тускло блещущем столе.
Возвращая ручку, праздно оглядел нутро раздаточного пункта: коробки громоздятся, холодильник велик, снежно-бел, линолеум истоптан: всё казённое, и какое-то не живое, как в волокитном, бюрократическом заведении.
Дождь разошёлся пуще, и улицы были безлюдными, как и дворы, увязанные в хитрую систему, где неожиданный поворот выводит к линиям бульвара, таким милым в хорошую, солнечную погоду.
Дождь свинцов, у гаражей лужи – пространные, чёрно-прозрачные, пузырящиеся: не пройти, надо в обход.
Рельеф дворов всюду неровен, дома громоздятся в условном порядке, и деревья, раскачиваясь, сыплют мириадами брызг.
Бульвар переходит в новую связку дворов.
Позвоню часов в десять, думает отец, зевая, уходя в перспективу начинающего дня, столь непохожего на летний, хотя июль зрел, и не ждёшь от него ничего, кроме ласки тепла и солнца.

Далее...
09.09.2016 09:32
Проза
Россия г. Москва

Вертикальные стрелы жары смиряет серо-оливковая тень: туши туч ползут медленно, туго задевая вершины многоэтажек, никак не способных повредить им.
-Уходить пора, - говорит тоненькая мать кудлатого малыша, который носится с девочкой, чуть постарше.
-Или прятаться, - улыбается в ответ седобородый пожилой отец девочки.
Дети на площадке глядят вверх – медленное движение фиолетово-лиловых громад завораживает почище всякой игры.
Темнеет среди дня – будто властный вечер, опережая события, задёргивает шторы.
-Ливень нужен, - одышливо говорит толстяк на скамейке возле подъезда. – А то от этой жары…
-Вздохнём свободней, - отвечает моложавый сосед лет пятидесяти, допивая пиво, и ставя бутылку около ножки.
Им не зачем уходить.
-Да, не зачем, - речёт толстяк. – Отсюда можно посмотреть фильм.
Фильм будет снят великолепно, и то, что режиссёр не известен не отменяет его грозной, роскошной красоты.
Вода низвергается стеной: будто высокие дома распороли, наконец, драгоценные мешки туч; вода закипает в мощных природных котлах, рвёт клоки пространства, закручивает их жгутами.
Фонтан в обширном дворе растворяется в синевато-стальной бездне, и маленькая эстрада занята выступленьем водяных артистов.
Всё блестит, растекается, хлещет; всё плавно, закруглено – стихия не знает углов.
Мощные кроны тополей сливаются в гигантскую массу: будто сверх-повар готовит зелёные щи.
Ветки сбивает водой, и низвергаются они, вереща, как живые.
-Ну и фильм! – восхищается толстяк.
Навес над подъездом велик, и, хотя ступеньки заштрихованы, а через пять минут и вовсе закрашены чёрным, перед скамейкой сохраняется часть серого асфальта.
-Не засекает, - зевает сосед.
Мальчишка глядит из окна – ему хочется выпрыгнуть и поплыть, он мечтает о плаванье-полёте, но, будучи семилетним уже, знает, что нельзя, что мечта редко обретает плоть яви.
Некто, приоткрыв дверь лоджии, курит, пуская седые кольца, смотрит на литую мощь влаги, вспоминая юношеское увлечение кино, представляя, как выглядело бы водное представление в эстетской картине с замечательной, вынимающей фрагменты яви с мускульным натяжением жизни, операторской работой.
Эфиопская жара позабыта, смена декораций, продиктованная природной мудростью, оправдана и сильна.
Горы туч – единственная форма гор, знающая визуальное движение; они плывут, мерно покачиваясь, они несут водное известие дальше.
Ливень переходит в дождь, но некто, продолжающий курить у приоткрытой лоджии, успевает подумать, что соседний дом похож на новый Ноев ковчег, в котором воистину всякой твари по паре: стариков, бывших сидельцев, скучных тёток, мечтательных мамаш, упоительных деток, неудачников, пьющих мудрецов, бездельников, жирно живущих за родительский счёт.
Дождь сочится, точно плачет о прошлом могуществе: о! византийская мощь ливня! о! имперская роскошь его оснастки! Тут порфирия – зал с пятибашенным грозным шкафом, где хранятся облачения басилевса, иные из которых убраны камнями так густо, что не гнутся даже; дождь плачет над своей судьбой, оплакивает себя.
Он исчезает, растворяется в воздухе.
Сеть сверкающих каменьев висит в воздухе, и бессчётно алмазов переливается на листве.
Богатство, за которое не надо платить – угрызениями совести, раскаянием, муками одинокого сердца.
Дети выбегают – и счастье прыгать по лужам сверкает чисто, как воздух, вымытый июльской грозою…

Далее...
09.09.2016 09:31
Проза
Россия г. Москва

В громоздком павильоне на ВДНХ – обветшавшем, но сохранившим имперское величие – в заднем его отсеке, тоже, впрочем, громоздком, снимают куски фильма.
Беспорядочное, несколько хаотичное движенье выливается в небольшой клок фрагмента, и человек, несущий чёрный шнур за камерой, улыбается, глупо и торжественно, точно доверили ему дорогую церковную утварь: ещё бы! чуть дёрнется, и картинка смазана.
Актрисы жестикулируют, проходя мимо случайно оказавшегося в массовке нищего поэта: выпал шанс подработать.
Он просто сидит на стуле, тягуче думая, что мог бы тоже сыграть крохотную роль, да удача нигде не подкараулила его.
Режиссёр кричит, кто-то вздрагивает, и щёки толстяка-оператора трясутся, как желе.
Воздух за стенами, за куполом павильона густ – хоть употребляй его с чаем: день плавила жара, и вечер не принесёт облегчения.
Праздная плазма гуляющих пестра, как фильм, как детские мечты; гроздья воздушных шариков качаются в воздухе, и продавец, когда подойдёт черёд расставаться с очередным, выдирает его из суммы собратьев, отдавая, чуть ли не сожалением.
Фонтаны блещут водяной работой: великолепные водомёты помпезной империи, сгустки радости – зыбкой, что круги, расходящиеся от падения струй.
Молодёжь влезает в воду, ходит в прогретой, тёплой; ребятня, смеясь, собирает блещущие, а иной раз заржавелые монетки…
Суммы дворов, скрученные летними гирлянды, пойдут за выставкой; суммы домов, каждый из которых превосходит объёмом средневековую крепость, восстанут на фоне вечереющего неба, храня содержимое своё с трепетом силы; домов и дворов, равнодушных к снимаемым фильмам, или заключаемым сделкам…
Сверкающее нутро банка: животные внутренности этого городского слона, где в мясистых креслах восседая, тузы потягивают коньяк, и говорят о суммах, чьи нули отдают космосом.
Жизнь дворов естественнее нулей, и бурное кипение детских площадок выбрасывает в воздух флажки и вымпелы криков.
А вот случайное чужое объятье в окне: подсмотри, поэт, пойдёт ли для излияния лирика?
Отец, качающий сынка на качелях, замечает под ними сгорбленные лодочки листвы – смуглые, бронзоватые; и грустно становится ему, и мысли про осень тянутся, как косяки улетающих птиц.
…или в другом окне: важный кот восседает на подоконнике, как на троне: не кот, а кошачий царь, ленивый властитель, и кактус, около него, будто съёживается, уменьшаясь в размерах…
Люди, снимавшие фильм, суетятся теперь, собираясь; дым делает воздух спёртым: курили много; пустые стаканчики из-под выпитого кофе мнутся под ногами, а режиссёр не доволен, устал.
… двор ко двору, кадр к другому: каждый снимает кино своей жизни – как умеет, не спеша, поторапливаясь, заключая сделки, спиваясь, прогорая стихом, мечтая отлиться в песне; каждый громоздит его – фильм жизни своей, или тащит в отчаянье, сбиваясь, валясь от усталости, как бурлак – только баржи не видно.
Каждый прошёл детской площадкой, разбивал колени, хныкал, вырывал ручонку из руки отца, казавшегося таким сильным.
Закат меж домами виден литым золотом: там Вавилон небесный, раскинувший веера своего богатства…
В золото вливаются красные жилы, густая руда крови; потом появляются оттенки кармина, киновари; средневековые дукаты сыплются, меняя время, укорачивая его…
Бархатный провал ночи – с роскошью его, со звёздными шатрами и полями – ждёт все наши фильмы, и не отказаться от него, нет-нет – как и от них, кем-то продуманных до последнего кадра, до окончательной, красочной йоты.

Далее...
09.09.2016 09:30
Проза
Россия г. Москва

В нежный янтарь детских воспоминаний одевался маленький скверик напротив подъезда, из которого выходил первые десять лет жизни: и мерцал оный янтарь зыбко, красиво, не отчётливо.
А скверика нет – вероятно, и не было: славный камень пошутил: есть только детская площадка – пёстрая, как все подобные ныне, красивая, с горкой, различными качелями, разноцветной каруселью (а тогда дощатая была, и сквозь щели досок мелькала серая земля)…
Дом огромен: всего пять этажей, но строили сто с гаком лет назад, прочность закладывая вековую; и, торцевой частью выходя на улицу, тянется он в глубину двора, длится долго… По этой асфальтовой речке нёсся на первом своём велосипеде, как на быстрой лодке; нёсся, впервые усевшись на него, захваченный скоростью, и, не зная, как тормозить, вылетел на проезжую часть, рухнул, испугавшись, всей силой маленького тела, и - скрежетали тормоза, кто-то ругался, болел разбитый локоть…
Огромные окна дома, высокие; тут были коммуналки – с трёхметровыми потолками, стреляющими, толстыми половицами, общим телефоном в коридоре на тумбочке, и аппарат был склеен липкой лентой.
Зевластая пасть колонки играла синим огнём, точно показывала зубы; а обширное нутро кухни было разделено тумбочками на сегменты.
Отец возвращается с работы, выбегаешь встречать…
Вешалка возле двери, отец снимает куртку, вешает её, улыбается тебе, шестилетнему…
…морг, из которого хоронили папу, находится поблизости, можно дойти пешком, но не хочется, ибо воспоминания тяжелее свинца; а на детской площадке нет никого поутру, и садишься на скамейку, куришь, стряхивая пепел в урну, из которой торчит скомканная газета с перемятыми событьями летнего дня.
Жили на первом этаже.
Окна ныне забраны витыми решётками – а как было у вас? Не вспомнить, вся жизнь прошла.
Ходили на третий этаж в гости к часовщику дядя Косте; заглядывал ты в дверь, спрашивая:
-Мозя?
-А, давай, давай! – восклицал он.
Они пили с мамой чай, а ты выдвигал ящики, заполненные блестящими механизмами, перебирал их, иногда не больно накалывая палец, вертел в руках шестерёнки, сжимал пружинки.
Ещё заходили в гости к старой болгарке, дочке опального поэта; и ширма в её комнате была раскрыта павлиньим хвостом.
Сидишь, куришь.
Дома громоздятся, и дворы скручены причудливыми гирляндами тропок.
Дверь открывается – и вы выходите с отцом: он ведёт тебя за руку, что-то рассказывая – о далёких странах? О книгах? Музыке?
Вы идёте – медленно, ибо воскресный день – вдоль дома, глядящего на вас суммою окон, - идёте в парк, где есть пруд, и можно покормить уток, а можно – взять лодки напрокат.
И ты, сидящий на скамейке, забывший про сигарету – смотришь вслед двоим, медленно растворяющимся в перспективе.

Далее...
09.09.2016 09:30
Проза
Россия г. Москва

Дом заселяется – медленно, с неукоснимой точностью и чёткостью.
Старик с первого этажа, постукивая старинной витой палкой с торжественным набалдашником, выводит на прогулку пса – тоже старика.
Они живут вдвоём, ибо жена старика умерла, а дочь… сгинула где-то в Европе, выйдя замуж; и пегий пёс со слезящимися глазами ждёт у булочной, пока хозяин купит хлеба…
Потом их видят во дворе – старик ни с кем не разговаривает, если только кивает; лицо его тяжело, будто каменная кладка, и если он садится на скамью, пёс, вздыхая, ложится у его ног.
Дети резвятся на площадке, и горка, закрученная улиткой, способна пропустить через себя множество кричащих, верещащих, ликующих малышей; и старик смотрит на них из тяжёлой и надоевшей раковины плоти - думая, вспоминая…
Мысли его тягучи, но вовсе не похожи на золотистый, свежий, тягучий, ароматный мёд…
Поэт глядит на него с шестого этажа, полагая, что…
Впрочем, что полагает поэт, расскажет его стих, зреющий тугой гроздью слов в дебрях сознанья… Дебри эти едва ли надёжный виноградник! Размышляет поэт, глядя в зеркало на себя – сильно постаревшего, седобородого, с лицом, всё плотнее увязающим в сети морщин.
Ещё в зеркале отражается угол коридора: коленчатого, как переулок, с массивом книжных стеллажей, с их внутренним лабиринтом, которым так интересно было путешествовать в юности…
Масляно поблёскивает включённый торшер, и уд – струнный щипковый инструмент, некогда привезённый отцом из Египта, заткнут за пластмассовый колос, пластмассовый же подсолнух с которого давно отлетел и потерялся.
Поэт проводит пальцем по пыльной шее инструмента, и вензель, возникающий в сером слое, нравится ему, как будущее стихотворенье.
Поэт считает себя и старика, с которым никогда не здоровается, двумя полюсами одиночества – которые и держат дом.
А он заселяется – медленно, постепенно…
Семья – косно-мещанская, крепко-зажиточная – плотно размещается на этаже… над поэтом. Их четверо: дочка и сын похожи на только что выпеченные булки, хотя булкам этим за двадцать, и оба сильно отдают отцом: скучно-деловитым, вечно-зарабатывающим… Мамаша целыми днями торчит во дворе, собирая слухи и сплетни в плетёный короб собственной пустоты, и это коллекционирование кажется ей приятным занятием, славным времяпрепровождением. Дочь ходит на работу в ателье, а сын… Это не интересно ни поэту, ни старику.
Дом держит в себе начинку, храня её от излишнего повреждения.
Один из детей властной, пожилой дамы стал банкиром, редко бывает здесь, вероятно, содержит мать, живущую со вторым – так и не женившимся, ходящим на какую-то серую, скудную службу. Он пьёт – этот второй: одиноко, сосредоточенно, серьёзно.
Он пьёт так, что может упасть на первом этаже и заснуть.
Он будет спать час, потом пойдёт босой, по лестнице, мигая и не узнавая никого, и мещанистая мамаша побежит к властной даме, интересуясь, дошёл ли Юра.
Он всегда доходит – ибо дошёл уже до предела бессмыслицы.
Дом супит брови – осенними вечерами, зимними сумерками; дом громоздится летом на фоне неба, будто новая Троя, которой никогда не грозит война.
Нумизмат перебирает античные монеты, вздыхая по новой, столь необходимой ему, хотя, если и сможет приобрести, тут же поблекнет она, ныне одетая золотистым флёром мечты.
Парень – высокий и тощий – выпуская колечки дыма и стряхивая пепел, идёт за пивом, думая, кому позвонить, чтобы разделили компанию, если родители уехали на дачу, а он отговорился выдуманными делами.
Шарики грая слетают с разросшихся тополей, чьи ветви переплетены так густо, что взгляд пружинит, как о батут: внимательный взгляд – поэта, рассеянный – старика, никакой – мамаши, цепкий – властный дамы, мутный – сынка-алкаша.
Кто снимает квартиру на третьем?
Они съедут вот-вот, не узнанные никем в доме, да и не интересные никому…
Тяжёлое Гав стариковской собаки гулко падает воздух, как кем-то выброшенный предмет – и прозаик, проходящий мимо, видит: дом мерно, неукоснимо заселяется людьми, взрослеет вместе с ними, принимает радостно новорожденных, каким предстоит свершить круг, чтобы лечь в лодку гроба, как легли уже многие, жившие в доме – которого никогда не было, ибо прозаик, путешествуя по листам снежной бумаги, не признавая поля монитора, измыслил самый обычный, такой сыто-крепкий, из многочисленных дом: измыслил и заселил, играя смыслами, отчасти угнетённый ими, отчасти счастливый – дугами пёстрого воображения.

Далее...
08.09.2016 09:46
Проза
Россия Татарстан респ.г. Казань

– Ма-а-ама! Мя-а-а-у! Ну, сколько же можно ждать! С четырёх утра прочищаю свои лёгкие! Газетка в туалете чистая, сухая, не волнуйтесь. Я избавила вас от смены газеток, облюбовав себе прекрасное местечко под ванной – вы про него не знаете. Или знаете? Да что там смотреть – всё равно никто не увидит. Мя-а-а-у! Показываю лапами: идти нужно на кухню! Положим, от котлетки не откажусь, но это потом, а сейчас – чтоб погладили и взяли на ручки! Да! Вот так! Мр-р-р-р-р… Кошачий Бог!

…Где этот Доминирующий Самец? Опять будет хватать своими ручищами и загибать мне уши? И не смей вырываться – бесполезно, только шерсть понапрасну помнёшь. Акробатические этюды мне, конечно, не чужды, но зачем меня подвешивать на турник? Час от часу не легче. А самому на передних лапах слабо передвигаться? Ладно, лежу, где положили – доволен? Опаньки – я лечу!!! Из комнаты в коридор, правда, но главное – лечу! Спасибо за приданное ускорение – хорошо, что не ногой.

Превосходная обивка дивана! Всякий раз убеждаюсь в этом, пробуя её когтями на прочность. И всякий раз приходится улепётывать от возмущённо надвигающихся фигур. Помилуйте, но где мне точить когти? Вместе со мной недоумевают обои в коридоре (ишь, как разинули рты) и кухонная дверь, обклеенная под дерево, что и ввело меня в заблуждение. Зато в большой комнате дверь изумительно деревянная, что я красноречиво засвидетельствовала всеми четырьмя когтистыми лапами.

Диван – ковёр – вершина шкафа! Ух! Во мне пропадает чемпионка по паркуру – вижу это по вашим восхищённым мор…лицам! В качестве медали охотно приму кружочек колбасы, которую только что запрятали в белый урчащий высокий ящик. М-да, мяу-чты, мяу-чты, где ваша сладость, – так, кажется, говорил великий кошачий поэт Мышкин. Ладно, буду выше всего этого. Кроме люстры, конечно.

И сразу по усам! Я не виновата, что она так вкусно пахла! К тому же в вашей тарелке остался второй кусок курицы. Констатирую: неплохо зажаренная дичь. Ну, дайте же, дайте мне доесть, в конце концов, всё равно после меня не будете. Это я никогда не брезгую. Что значит, «наглая Марфенция»? Попрошу не коверкать моё имя! Уж какой раз приходится самой заботиться о хлебе насущном, хотя бы он и являлся курицей. А сейчас я умываю руки. То есть лапы.

Стучите, стучите себе по чёрным клавишам, вы мне не помешаете. Я вот тут, на коленях ваших, прикорну. Предварительно показав, как одной задней левой могу делать то же самое. И это вы называете мышкой? Ха-ха-ха! Возьмите лучше мою, пусть плюшевую, но всё же больше похожую на настоящую. Ну, как хотите. Сворачиваюсь, мурчу – чтобы перекрыть мурчание вашей техники. Впрочем, милая техника – не то, что этот воющий монстр, еженедельно бороздящий полы! Я помню, как вы решили меня однажды пропылесосить… Ну, да кто прошлое помянет, тому хвост вон.

…Как назвать, спрашиваете? Я бы назвала «Мур-мемуары»…

Далее...
07.09.2016 12:41
Проза
Россия Татарстан респ.г. Казань

Сыну было три года, когда он понял суровую правду жизни с ограниченным порой выбором:

***
– Мам, куда папа пошёл?
– В магазин, сынок.
– За пивом?
– Нет.
– За вином?

***
Рассуждаю вслух, какую кашу варить: все крупы кончились, кроме пшёнки.

– Ну, что, сынок, пойдём кашу варить.
– Какую?
– Пшённую. Другого выхода нет.
– Мам, а третий выход есть?

Ещё несколько памятных изречений из 3-летнего возраста:

***
Увидел мальчиков-близнецов:

– Это два Жени пошли.

***
– Сынок, ты взрослый?
– Я только маленько взрослый.

***
– Мам, дай ещё конфету!
– Сын, попа слипнется.
Сын (радостно):
– И я буду как снеговик!

***
– Мам, дай «сив»...
– Какой «сив»?
– Ну, «сив»!
– Не понимаю, сынок.
Видя всю тщетность объяснения на русском, сын пускает в ход
свои лингвистические познания:
– Мам, ну cheese.
Только тогда мама понимает, что не выговаривающим букву «р»
о сыре проще сказать на английском.

***
Мама рассказывает сыну сказку, где хитрая лиса говорит:
– У медведя имечко хорошее, у лисы имечко хорошее, у волка
имечко хорошее, у зайца имя худое!

В другой раз эту сказку рассказывает сам ребёнок:
– У медведя имечко хорошее, у лисы имечко хорошее,
у зайца имя дырявое!

***
– Сынок, что больше: четыре или пять?
– Шесть!

***
От 4-х до 5-ти:

Объясняет:

– Тёлка – это большая ёлка.

***
Играем в словесную игру. Называю предметы и прошу сына
назвать их одним общим словом.
– Берёза, тополь, ёлка.
– Это деревья, – откликается сын.
– Лиса, волк, медведь.
– Это звери.
– Мухи, тараканы, комары.
– Их всех убивать надо!

***
Дедушка Ваня задал внуку задачку:

– Два глаза, два уха и один нос – сколько всего будет?

Тот долго и сосредоточенно считает. Все уже занялись другими
разговорами, и вдруг сияющий внук произносит:
– Пять!

***
Мама прогоняет детей с кухни, где печёт оладьи:

– Дети, идите в свою комнату, что вы всё время вокруг меня?

Сын:

– Это ты всё время вокруг нас!

***
– Сынок, какие грибы ядовитые?
– Мухоморы, поганки, сложные лисички...

***
Сыну - 5 лет:

– Сын, сядь как люди сидят!
– Люди по разному сидят.

***
– Мам, давай начнём новую жизнь.
– ???
– Роди нам ещё одного братика...

***
– Мам, как называются эти белые цветочки?
– Это яблоневый цвет. Так цветёт яблоня.
– Что, из них потом яблоки выводятся?

***
С дочерью я успела записать «перлы», начиная с двух лет:

Утром раньше всех вставшая Алиса заботливо опекает сонного брата,
старше её на год, поправляет ему одеяло. Тот хнычет:
– Хочу печенья...
– Нет печенья, сынок, – вразумляет его Алиса.

***
Двухлетняя дочка слышит по магнитофону песню в исполнении
Наташи Королёвой:

Первый поцелуй, первая гроза,
Первое «хочу», первое «нельзя».

– И первое «можно», – допевает Алиса, восстанавливая справедливость.

***
Дочь надевает на голову синий таз и заявляет:
– Я – милиция!

***
Алиса от 3-х до 4-х:

Долго рассматривает на картинке «пятачок» свиньи. Наконец произносит:
– Какой у неё нос дырявый...

***
– Алиса, ты ещё маленькая девочка, и в твоей головке один маленький
мозг, – провокационно говорит мама.
– У меня не один (обиженно).
– А сколько же?
– Много, как у вас...

***
Мама учит читать Алису слово «сок»:
– Смотри, «С» и «О» читается «СО». А на конце «К». Что получилось?
– Каша!

***
Играем в игру. Называю взрослого зверя, а дочь – его детёнышей:
– Кот.
– Котёнок!
– Заяц.
– Зайчонок!
– Медведь.
–...Медвежий зайчонок!

***
У Алисы в руках игральные карты:
– Это Дама, это Валет, это Король, а это – Трус!!!

***
Алиса от 4-х до 5-ти:

После генеральной уборки заявляет:

– А теперь, мама, будем тебе делать генеральную причёску!

***
Рассказывает брату:

– А знаешь, кто самые первые поженились? Мадам и Ева!

***
Дочь от 6 до 7:

– Мам, кто это воет?
– Собака.
– Какой красивый голос!

***
– Я люблю картошку всмятку.
– ???
– Ну, картофельное пюре!

***
– А на завтрак нам давали греческую кашу.

___________

Проходят годы, а детский лепет остаётся в моём сердце ярко-освещённой солнечной поляной со множеством полевых цветов...

Далее...
06.09.2016 11:27
Проза
Россия Татарстан респ.г. Казань

В одну из душных июльских ночей меня, полузасыпающую, разбудил странный шорох, будто бы с верхних этажей что-то пролетело вниз. В тревожном предчувствии кинувшись к окну, сквозь синюю дымку сумрака я увидела на газоне, прямо под нашими окнами, девушку. С высоты шестого этажа удалось разглядеть и её кружевную сорочку, и беспомощно раскинутые тонкие ноги. Мгновенно в голове промелькнула ужасная мысль – накануне дочь поссорилась со своим молодым человеком. Не помня себя, ринулась к ней в комнату. Дочь стояла перед зеркалом, спокойно расчёсывая волосы. Вздох облегчения был недолгим, ибо там, внизу, всё равно оставался человек. Мы выглянули из окна вместе, и дочь увидела ту же самую картину. Только теперь мне показалось, что девушка подогнула правую ногу. Вероятно, она жива! Тут же было решено, что дочь и сын спустятся вниз и вызовут по мобильному либо скорую, либо милицию – терять нельзя было ни секунды.
Я напряжённо всматривалась в лежащую на траве фигуру, видела, как мимо неё медленно прошёл сын, покачивая головой и пожимая плечами, затем дочь – с точно такой же реакцией. О чём-то посовещавшись, они поднялись домой.
Выяснилось: это так причудливо в ночи расположился куст мальвы – сверху по форме, точно выпавший человек, девушка. Большие, узорчатые по краям листья дали эффект кружевного белья, а две «ноги» – оказались двумя высокими стрелками его цветков. При взгляде из разных окон, в силу смещения ракурса, создавалось впечатление, что менялось положение ног. Это было так необычно и так волнительно, что мы долго ещё стояли у окна, рассуждая о причудах очертаний и пытаясь сфотографировать эту мистическую композицию.
Ярким солнечным утром мальва, как ни в чём не бывало, покачивала своими «стрелками», на которых красовались малиновые цветки. «Как капельки крови», – подумалось мне…

Далее...
06.09.2016 09:35
Проза
Россия Татарстан респ.г. Казань

14 июня. День рождения папы. Пятый ребёнок в большой семье, младше – только сестрёнка. С 9 лет работал в колхозе – возил мешки с зерном, управляя быком. Однажды бык заупрямился и сбросил мешки, зерно рассыпалось. Я не знаю, что стояло у него перед глазами тогда: умершая ли недавно от голода старшая сестра шестнадцати лет, глаза ли матери, которую чуть не посадили в годы войны за несколько поднятых с поля колосков. Наверное, папа плакал, собирая рассыпанное по зёрнышку…
Отслужил на Дальнем Востоке, и – странное совпадение! – внук его тоже служил в тех же местах, за восемь тысяч километров от родного дома. Показатели по спортивной подготовке у папы были самые лучшие в роте, и он, например, легко выдерживал груз нескольких человек, которые вставали ему на грудную клетку. Даже профессия врача оказалась связана со спортом: папа обслуживал спортивные соревнования, лечил спортсменов, ходил с ними в местные кругосветки. Был талантлив в математике – в армии делал сложные расчёты для ракетных установок. Прекрасно рисовал: его цветы и лебеди были как живые. Увлекался собаководством, шахматами, фотографией, моржеванием, разводил кроликов. Мне кажется, что папа легко выжил бы в любых условиях: он умел строить дома, бани и лодки, делать мебель и бочонки, вязать рыболовные сети, водить машины, копать, сажать, выращивать любые культуры, изготовлять вино. Заядлый путешественник, рубаха-парень и при этом доктор, обладавший невероятно лёгкой рукой: во время работы в сельской местности успешно, без осложнений оперировал: аппендициты, аборты…
Папочка, с днём рождения, которое ты уже девятый год отмечаешь на небесах. Пусть тебе будет там светло и свободно! Мы тебя помним и любим!

Далее...
06.09.2016 09:32
Проза
Россия Татарстан респ.г. Казань

Когда вы горите желанием осмотреть Храм защитникам Казани, что на островке, в середине Кировского моста, то непременно окажется, что храм закрыт на реконструкцию. Но это отличный повод совершить кругосветное путешествие – обойти вокруг островка. Алфёровский гений проглядывает по верху и в просветы ограждения, запрятанного в островной зелени. Коряга из корней, притворившаяся чудовищем. Живописные громадные камни, на которых наверняка по ночам отдыхают русалки. Утиный выводок, плывущий по своим утиным делам. Рай для рыбаков.

В Адмиралтейской слободе Кировский мост уступает свои права Кларе Цеткин и местному железнодорожному мосту, который взирает на прохожих с высоты своего положения. Из-под моста навстречу бежит сине-белая часовенка, удерживаемая за плечо старой котельной.

На улице Столярова гипсовая женщина и гипсовый школьник долго и безуспешно просят подвезти их хотя бы на пятьдесят лет назад. Придорожный парк фонтанирует зеленью и скульптурой молодой матери с кувшином в руке. Мать умывает двоих малышей, а те всячески уворачиваются от водяных струй.
Вековая часовня при Адмиралтейской больнице закрыла глаза, сквозь персиковую пудру кирпича просвечивает мертвящая белизна впалых щёк. На входной двери белеют листки нетрудоспособности.

Карта Казани подмигивает Брюсовским глазом. Старые резные деревянные домики почти вросли в землю, иные прячутся за палисадники с золотыми шарами, чтобы не видеть бетонных заборов, за которыми важные обитатели возводят пафосные дворцы.

Выходим к Казанке. Заброшенное мусульманское кладбище на берегу светло и безучастно взирает на проплывающие баржи и моторки. Подводные травы цепляются за ноги, но стоит оттолкнуться – и попадаешь в стихию воды и неба. Красный бакен долго любезничает с двумя чайками.

Белая ваза фонтана в парке Адмиралтейский сад изнывает от жажды. Двухсотлетний одутловатый тополь задумался посреди дороги: можно ли объять необъятное?..
Оседлав мост, шагаем через железнодорожные пути и выходим на Широкую улицу. Пока я изучаю, насколько она широка, спасительная колонка дважды наполняет водой пластиковую полторашку.

Трёхэтажные домики на Кожевенной раскраснелись кирпичом, звёздами на воротах и мозаичными панно с подвигами пожарных.

Горбатый мост закрылся от посетителей, но два ушлых путешественника пролезают под перегородкой и протискиваются сквозь зазор. Мост прекрасен, как и старое, зелёное от тины девственное русло Казанки. Любуемся вместе с голубями.
Гладилова неизгладима царской статью двухэтажных каменных особнячков, деревянным роскошеством резьбы, Алафузовским театром в четыре башенки-шлема, фасетами льнокомбинатовских окон.

Первомайский Ленин на постаменте, как на броневичке. Правая рука у него предусмотрительно спрятана в карман: не кукиш ли он показывает каким-нибудь ярым националистам?

Пушки у казанского порохового завода в оба глаза смотрят на сияющие купола Зилантова монастыря напротив.

В скромном дворике поодаль – бюст дореволюционного начальника порохового завода Лукницкого. Лукницкий выписывает нам пропуск в Парк Петрова, встречающий Грандиозной триумфальной аркой по случаю 100-летия казанского казённого завода (1788 – 1888). Барельефы с военными сценками России всех времён. Ощетинившаяся реактивными снарядами «Катюша». Замечаем невдалеке две скульптуры – мужскую и женскую – колоритной восточной наружности. Судя по тому, что каждая из них стоит в ладье, это шахматная фигура. Спору нет – тоже боевая единица.

Встречные чёрные очки, не моргнув глазом, очертили дужками нужное направление, и через пять минут мы спустились к старому руслу Казанки. Дикие берега, вопиющая зелень! Конструкция из нескольких укрытых листами проржавевших труб, облагороженная подобием ворот, соединяла два берега. Мы с радостью первооткрывателей прошли по шаткой поверхности, запечатлев себя во вратах и на восхитительном скелете моста. Нырнули в лесную тропинку и спустя полчаса вынырнули у подножия Зилантовой горы. С вершины улыбалась монастырская колокольня, прощая все грехи за этот проделанный путь.

В шестом часу вечера волны Казанки вблизи Кремлёвского моста массировали уставшие ноги, к которым постепенно возвращалась чувствительность. Внезапно небо потемнело, в воздух поднялась туча песка, вид на Кремль и Кул-Шариф заволокло серой пеленой, а на наш коврик посыпались жёлтые листья. Чайки безумно сновали над головами. Одинокая утка металась между берегом и волной. Однако вскоре всё стихло, и солнце, куражась, дохнуло лучами в разрыв облака. Между тем мы уже перемещались по песчаной дорожке вдоль моста. Забетонированные ступеньки спускались прямо в воду, к камышам. Ступая на Кремлёвскую набережную, увидели, как под мост торжественно вплывала баржа, снисходительно позируя десяткам устремлённым на неё объективам.
С любовью к Адмиралтейской слободе…

Далее...
Июнь
14.06.2016 13:38
Проза
Германия Бавария а.обл. Швабия а.обл. Диллинген-на-Дунае р-нг. Лауинген

Предисловие от автора.

Предлагаемый читателю роман-это основанная на правде история главного героя, а через него и история этнических немцев Российской Империи, затем Советского Союза, снова России и других республик после распада СССР.
В романе в основном называются настоящие имена действующих лиц, а если некоторые имена и вымышлены, то это только из единственного соображения, чтобы в который раз не ранить ныне еще живущих и память потомков об уже ушедших в лучший мир.
Мировая история конечно-же пестрит фактами геноцида, в отношении малых народов, этносов. К которым можно и нужно причислить геноцид армян Османской империей итд. Но тем не менее, во всей мировой истории нет ничего подобного, что-бы по сути своей могло, хотя-бы на толику сравниться с тем, что происходило и происходит еще сегодня, с немцами из бывшего СССР, как в самих странах Западной Европы, куда многие из них эммигрировали в разное время, в основном после падения железного занавеса и самого распада СССР, так и на его быших территориях, где этнические немцы остались и живут еще и сегодня.
Там, их ожидает тотальная ассимиляция по негластному принуждению, а на их бывшей исторической Родине, полное непризнание их немцами как таковыми, или в лучшем случае немцами пятого сорта. Чтобы читателю стало понятным, почему употребил слово СОРТ, объясняю:
В Германии, немцы-первого сорта, это немцы из США, их совсем не много, но они тем не менее сорта первого.
Немцы-второго сорта, это баварцы
Немцы-третьего сорта, это из всех земель бывшей Западной Германии.
Немцы-четвертого сорта, это немцы бывшей ГДР.
Ну а мы немцы из республик бывшего СССР и других стран, особенно восточного блока, это последний сорт или они вообще идут под «кодовым» названием русские, поляки, румыны, чехи и прочие. К русским кстати относят представителей всех нацинальностей и народностей, иммигрировавших в страну из бывшего СССР. Безобразие полное, но тем не менее это так, как это ни странно и не прискорбно звучит. Об этом, я и попытаюсь рассказать читателю в самом романе. Почему я, да и не только я один, так считают. Ведь давно уже всем известно, что если кто то собрался куда либо эммигрировать, он должен себе очень четко представлять, что его самого, его родных и близких, вплоть до третьего поколения, ждет в новой стране его проживания. А ждать его будет, скажем на хорошем немецком так:
«Nichts zu haben und nichts zu sein»
Предлагаемый читателю роман, судьба его главного героя и вцелом его народа, яркое тому подтверждение. Этот роман о российских немцах, вечных эммигрантах и повсюду чужих. Он даст, еще одну небольшую возможность узнать частицу их истории и судьбы, этого столь многострадального народа. Ведь она, эта его история и сегодня еще, самая закрытая, ужастная и самая трагическая часть, общей истории человечества. К большому сожалению, не найти еще и сегодня ни в одном из учебников истории, ни там на Востоке, ни здесь на Западе, часть или раздел, где хотя бы немного раскрывалась тема истории российских немцев, и немцев эммигрантов вообще.
Привожу краткую информация о том, что изучают в школах Германии по истории.
Тема Страницы
О планете Земля 17-19
Открытие Америки 19-24
Начало колониальной политики 24-38
Старое и новое время в Европе 38-48
Время реформации 48-53
Время абсолютизма 53-72
a) абсолютизм во Франции
b) абсолютизм в Пруссии и Австрии
Новые крупные империи
a) Российская империя 112-118
b) Британская империя 118-128
c) Соединенные Штаты Америки 129-144
Франция и Европа 1789-1815 144-145
a) Революция во Франции 145-160
b) Время Наполеона 160-182
c) Реформы в Пруссии 168-182
Свобода и единство 182-200
Объединение княжеств 201-210
Индустриальная революция 211-251
Человек во время индустриализации 251-277
Как Вы видите, об исходе из Германии и других немецкоязычных стран старой Европы в другие страны, тысяч и тысяч наших предков и соплеменников ни единого слова.
История российских немцев, да и немцев из других стран, это история целого народа, который уже на протяжении многих веков, в стране своего нынешнего проживания всегда чужой, по причине своей национальной принадлежности, а вот на своей исторической родине всегда чужой, ввиду места своего рождения.
Любой правде, нужен смелый и мужественный человек, который ее выскажет.
Это, замечательное по своей сути высказывание, принадлежат Мартину Лютеру, одному из известнейших личностей немецкой нации, выдающемуся религиозному реформатору.
Неполная правда-есть неправда, тоесть ложь.
А это высказывание принадлежит Виктору Суворову (В.Б.Резун) в его книге «Беру свои слова обратно» Там он говорит и подтверждает выводами, что сокрытие исторической правды-это преступление против собственного народа. Народ который не знает своей истории, обречен на поражения, вырождение и вымирание. Пусть слова эти не имеют прямого отношения к теме, но они применительно очень уж верны. С этим трудно не согласиться, ибо историческая наука вообще, это точная наука, как скажем математика, физика итд. Произошло событие, значит о нем нужно говорить, довести до сведения чело-вечества открытим текстом, кто, когда и как это событие предвосхитил, того или иного народа, эпохи. Но нет другой такой науки на земле, которую бы так без стыда и совести искажали, переписывали, в угоду идеологий, конкретных людей, той или иной системы и просто негодяев. Примеров тому, во всей истории человечества огромная масса, хотя справедливости ради нужно сказать, что были, есть и будут люди, которые не жалея живота своего и не смотря ни на что, говорили и писали историческую правду, понимая, что подвергают себя и не только себя, смертельной опасности, шли безстрашно на плаху, виселицу, гильотину, под пули, ради самой правды.
Немцы как нация, как народ в своем прошлом, были далеко не вымирающими, как это к примеру происходит сегодня, а с точностью наоборот. Прибегну для этого, к небольшому историческому экскурсу.
На протяжении двух, 18 и 19 веков, численность населения Германии все возрастала и возрастала. Именно это обстоятельство, в первую очередь и привело к острой, если не сказать, к критической нехватке сельскохозяйственных угодий. Неудачные же попытки создания крестьянских хозяйств, на имевшихся еще целинных землях Германии, ввиду ее практической непригодности к землепашеству, проблему не решали.
Так именно, это и преподносится нам всем сегодня, что далеко не вся правда, если не сказать просто историческая ложь. Настоящей, и пожалуй главной причиной тому было, действовавшее тогда в Германии право прямого наследования земли.
Согластно этого права, крестьянские дворы Германии все больше и больше дробились. Немецкие семьи того времени, не могли уже обеспечить себе, хотя бы самый мизерный прожиточный минимум. А в то-же время, государственные и помещичьи повинности, зачастую превышали реальные доходы крестьянских дворов. Все это в совокупности грозило крестьянству, либо вечной долговой кабалой, либо их полным разорением. Правители Германии того времени, не очень-то отличались здравым умом, и уж точно у них отсутствовало государственное мышление. Но вместе с тем, они были и оставались крайне воинственными. Эта безумная, безудержная воинственность, немцам пресуща издавна. Для финансирования и ведения, по сути бесконечных войн, они избирали средства, практически безжалостного ограбления и унижения собственного народа, вели себя хуже завоевателей. Если к примеру, монголо-татары времен чингизидов, брали дань с завоеванных народов не более 30%, понимая при этом, что если возьмеш больше, то в будущем, просто ни с кого и ничего не возьмеш. Именно это и позволило на Руси, Ивану Калите собраться с силами и прогнать завоевателей с земель русских. А вот немцев, сами немцы безжалостно оббирали, до самой что ни на и есть нитки, как впрочем делается еще и сейчас. Это уже давняя, заскорузлая, и до селе еще не решенная проблема немецкой нации и немецкого общества. То, что немцы только рачительны и экономны, это красивый миф, а на деле немцы еще и жадны, скупы, завистливы, и безжалостны.
Это и есть по своей сути, те главные экономические причины эммиграции немцев.
Положение крестьянства усугубляли еще и политические причины.
Вконец разоренных тридцатилетней войной в Европе, постоянными военными конфлик-тами, а они продолжались до начала 19 века, приводившие к гибели урожаев, грабежам, рекрутству, конфискациям для целей войны, поборам со стороны бесконечно менявших-ся победителей, депрессиям в экономике, безудержной инфляции и росту цен на продук-ты питания, и стали этими главными политическими причинами.
Ввиду того, что Германия того времени, была еще и глубоко верующей страной, к поли-тическим и экономическим причинам, добавлялась еще и религиозная. К примеру менно-ниты, вера которых основана на новом завете и отрицавшая многие постулаты евангели-ческой и католической церквей, были особенно безправны. Не вправе были давать клятв и присягу, нести военную или государственную службу, что входило в явное противоречие с духом войны, самих германских государст, приводило к постоянным гонениям на них.
Эти люди, уже однажды бежавшие от религиозных преследований, основанных на их вере с юга Германии и Фландрии на берега Вислы, отвоевывая там земли у болот, не смогли уже просто вынести запрещения им с 1789 году, приобретать в личную собственность, большие земельные угодия, что ставило их в положение изгоев на своей родине и лишало их и их потомков, какого-либо будущего. Это им и была государственная кара, за постоян-ное уклонение от военной службы. Именно меннониты в основном и составили основной костяк эммигрантов в Россию. В силу сказанного выше, пожалуй единственным выходом в той не простой ситуации, для уже обнищавших и полуголодных немцев, была эммиг-рация. В разных местностях, главной являлась одна из перечисленных причин. Согла-ситься можно и нужно с утверждением, что причина эмиграции, никогда не была одной единственной. А предпосылки к эммиграции, создавались как в стране эмиграции, так и в стране иммиграции. Люди во все времена, стремились и будут стремиться туда, где им больше гарантированы всевозможные свободы, для нормального развития самой личности и жизни. Это неоспоримая аксиома.
Началом к вербовке в российскую империю колонистов-иностранцев был царский мани-фест от 14 октября 1762 года. Этим именно указом, русская империатрица Екатерина II, как ярчайшая представительница просвященного абсолютизма, заложила краеугольный камень и само начало совершенно новой на то время и гениальной по своей сути, колони-альной политики. Она сама лично руководила планомерным заселения неосвоенных земель империи. Именно она лично призывала иностранцев, а своих соотечественников немцев в особенности, переселиться в Россию и пообещала им предоставить в собствен-ность целинные земли, многие свободы и привилегии. Именно такая политика российской империатрицы, оказалась как нельзя кстати. Она упала на очень благодатную почву в Европе. Огромная роль в переселении немцев в Россию, принадлежит и ее уполномочен-ным, Георгу фон Траппе и князю Потомкину. Это их усилиями и стараниями, быстро решался вопрос заселения многих пустовавших регионов российской империи, а это было для нее крайне необходимо. Уже в конце 1787 года, после успешного окончания перегово-ров с князем Потемкиным, были утверждены пункты для всех желающих переехать в российскую империю, для всегда гонимых на Родине миннонитов:
1. Меннонитам предоставить свободу исповедания.
2. Каждой семье выделить по 65 десятин земли.
3. Русское правительство обязуется предоставить лес для строительства домов и строительный материал для постройки двух мельниц.
4. Для покупки сельскохозяйственного инвентаря и семян каждой семье выделить по 500 рублей трехпроцентного кредита сроком на десять лет.
5. До первого урожая выплачивать ежедневно по десять копеек на человека. Освободить в течение первых десяти лет от налога на землю. После выплачивать по 15 копеек за десятину в год.
6. Освободить от военной и государственной службы, от ямщитской квартирной повинностей.
7. Обязать миннонитов строить масты и дороги в своих поселках, сдедить за ними и, при необходимости ремонтировать.
8. Выделить проездные на переезд в Россию: каждому взрослому по 25 копеек, а детям до 15 лет-по 20 копеек в день.
Так и появилось в России, в 1789 году, первое поселение прусских меннонитов на днеп-ровском острове Хортица. В основном это были, столяры, прядильщики, батраки, поден-щики, сыновья крестьян не имевших на родине никаких шансов на получение земли в наследство, из-за ее катастрофической нехватки.
Русский царь Павел I в «Жалованной грамоте» от 1800 года, не только не подтвердил уже существовавшие привилегии, но и в известной степени их расширил. Впредь они до 15 лет полностью освобождались от царских налогов, на их земле, без их на то разрешения, всем пришлым не разрешалось открывать трактир или пивоварню, слова «да» или «нет», были равны клятве в суде, они получили неограниченное право, на производство таких товаров, как пиво, спирт и уксус.
Но есть, уже ставшее крылатым, выражение на немецком, «Versprochen und Gebrochen», весьма точно отображающее перепитии судьбы моего народа. Так, и ни как иначе, и во все времена, с ним поступали и поступают. Уже в 1871 году указом Александра III, были отменены все привилегии российским немцам и самый сильный удар, был нанесен именно меннонитам, которые одни из первых переселились в российскую империю, благодаря политике признания свободы их веры и освобождения от воинской повинности. Теперь они уже более не освобождались от таковой. Как следствие, уже начиная с 1874 и по 1879 годы, Россию покинули тысячи меннонитов, выехав в Северную и Южную Америку. Люди были в очередной раз обмануты и вынуждены, опять эмигрировать. Вот таким образом, обернулась для этих людей «всевысочайшая защита и милость» русского престола. Весьма ответственно смею утверждать, что переселение немцев в далекую и заснеженную, и как потом оказалось, не очень то уж и гостеприимную Россию, в Америку и обратно в Германию, никогда не происходило добровольно. А именно такое мнение навязывается общественности. А происходило это всегда под мощным давлением целого ряда обстоятельтв, в которых оказывался наш народ. Попросту Германия того времени, да и другие европейские страны, выдавили часть своего населения, другого слова и подоб-рать то не могу, ввиду того, что все население вцелом практически голодало. А тут, как нельзя кстати, интересы российской империи частично совпадают с интересами Европы и Германии в частности. России было просто крайне и срочно необходимо освоить пусту-ющие земли южной части настоящей Украины, Поволжья, Алтая, Кавказа итд. А скажем в Германии, чтобы избежать тотального мора среди населения, эмиграции припятствий почти не чинится. Исторический исход немцев в другие страны, во многом способствовал спасению своих детей и многих своих соплеменников, от неминуемой голодной смерти на родине. И за это все, мой многострадальный народ примет на себя впоследствии, удары судьбы невероятной силы.
Наши далекие предки, переселившись в Российскую империю, принесли тогда с собой, свой образ и уклад жизни, значительно и в лучшую сторону отличавшийся от местного уклада. Им дарованное самоуправление, воочию показало насколько оно эффективно, привожу его некоторые элементы для ясности:
Определенный район поселений выбирал старосту и его помошников, ими могли стать только мужчины положительные и трезвые средних лет.
А уже они, имели достаточно широкие полномочия, например штрафовать лентяев, подвергать принудительным работам, сажать их на хлеб и воду, а в некоторых случаях и с согласия колонистов, телесно наказывать, а это до 30 ударов бичом.
Штрафы цевильные, за разные провинности колонистов вносились в общую кассу самой колонии, а за религиозные проступки в церковную.
Затем, уже с 1857 года, данные положения были внесены и в устав колоний.
Пристально следилось и за тем, чтобы все трудоспособные, учились избранному или делу нужному для колонии, прилежно работали.
Распутным женщинам и мужчинам, не разрешалось давать приют у себя в доме.
Применялась только трех и более системы в земледелии, создавался достаточный запас для семьи и будущих посевов, содержал в хорошем состоянии инветарь.
Колонисты рано выезжали в поле, достаточно глубоко пахали, засевали определенное количество зерновыми, как яровыми так и озимыми, аккуратно складировали и берегли урожай, что-бы скот был всегда прилежно и хорошо ухожен, женшина каждой семьи сдавала масло и яйцо, завозилось домой достаточно сена, а тот кто не вовремя это делал, не мог возвращаться с сенокоса.
Дома, хозпостройки, заборы, должны были быть всегда в порядке.
Неприлежность, грозила потерей земли и батрачеством.
Эти правила наложили отпечаток на долгие годы, даже еще и сейчас в России, можно в деревне практически безошибочно сказать, здесь живет немецкая семья или по меньшей мере кто-то один из семейной пары, немец по национальности, это факт.
Горд за российских немцев и счастлив, что принадлежу к их числу. Наш народ несмотря ни на что, сохранил таки свою самобытность.
Все-равно когда-нибудь настанет время, ведь справедливость торжествует всегда, и об этой великой миссии нашего народа, узнает все человечество, будут написаны книги, а его история, займет достойное место в учебниках. Так будет обязательно.
Исчезнут неуважение, боль и обида, уйдут из лексикона людей такие слова-паразиты, как великий русский ученый исследователь Беринг, а будут точно заменены на такие как, российский ученый исследователь и немец по национальности Беринг, и это будет более чем справедливо потому, что Беринг, как и многие другие, не русский, а немец. Но в тоже время он не немецкий, а российский ученый итд.
А еще гордиться можно и тем, что мы как народ, сохранили себя, как этнографический феномен и совершенно уникальный этнос.
Мне лично в свое время, партийными боссами от КПСС неоднократно предлагалось, сменить свою фамилию и национальность, ради будущего и карьеры.
Но я этого не сделал, для меня это было просто неприемлемо.
Но было и такое: Мы уже с моим другом учились на юрфаке в Саратове, тогда я случайно заглянув в его лежавший на столе паспорт, увидел, что Иван то оказывается русский, и не Альтенгоф, а Альтенгов, а отец и мать его Альтенгофы и немцы.
Перестал с ним вообще общаться, даже назвал его тогда предателем. Много раз потом думал, над тем, что тогда сказал, да он не предатель для Родины, но предатель по отношению к своим родителям и своему народу. Что лучше, что хуже, судите сами. И таких случаев и примеров, более чем достаточно.
Многие девушки немки, старались выйти замуж за кого угодно, только бы спрятаться за фамилией мужа, и никто бы не узнал, что они немки. Но зато теперь здесь в Германии берут свои девичьи фамилии назад и дарят их своим русским и иных национальностей мужьям, таким же, как и они хамелеонам. Это их право, не осуждаю более никого.
Разумеется, не каждый человек, может выдержать ужасающий прессинг, который давлел и давлеет еще и сегодня, над нами, российскими немцами. Я же по своей сути был и остаюсь дисидентом, мне в этой жизни было всегда не просто жить, мало кому был и есть удобен. Но другим, я стать не хочу и уже не стану.
Мне, по большому счету все равно, кого касается тотальная несправедливость, русских, немцев, турок-месхетинцев, армян, евреев или кого-либо еще.
Я только за то, чтобы мир был для всех более справедливым, чем он есть на самом деле. История народов и стран, должна быть верной и правдивой, на то она и история, весьма точная знаете ли наука, как бы это парадоксально не звучало.
Писать историю в угоду кому-либо, или чего-либо, занятие дурнопахнущее.
Особой темой остается для меня история второй мировой войны.
Почему, кем, как и в угоду кому она была развязана. Тут грубой лжи, хоть отбавляй.
Поскольку я принадлежу к обеим народам, немецкому и русскому, к одному из них по своей национальности, а к другому, как соотечественник, то мне больно и порой очень обидно за оба моих народа.
Родиной моей была и остается Россия, я не стыжусь этого, а только безмерно этим горд.
Понимать это сполна, стал только здесь, живя в Германии. Принадлежать сразу к двум великим народам одновременно, это я вам скажу огромное счастье, которое выпадает на долю не каждому человеку. Но меня до сей поры, до глубины души обижает и оскорбляет, немецкий и русский национализм, да да, именно так.
Судите сами, немцы, которые возвращающиеся домой, на свою историческую родину из США например, не вызывают в немецком обществе негатива вообще, а вот немцы из бывшего СССР, не очень то желанны среди населения. А судьбы наши, ведь в принципе одинаковы. Только здесь, мы считаемся русскими, а немцы из США, лучшими немцами.
Здесь их дипломы и водительские удостоверения действительны, а наши нет.
Эти мои слова, не обида, это мой протест против несправедливости и дискриминации. Так-же как и деление местных немцев на оси и веси. Значит это только оси виновны в том, что нацистская Германия потерпела поражение во второй мировой войне, и оси по своему сокровенному желанию, оказались в советской окупационной зоне, а не в французкой, английской или американской. Это оси одни виновны в том, что на этой территории, была образована ГДР. Это именно оси виновны в том, что в ГДР господствовали Хоннекер и штази. Если следовать этой вредной идеологии, которая разделила один народ, на нерав-ные его две части, то можно опять вернуться по большому счету, к национал-социализму.
Главной причиной того, что неонацисты, особенно сильны именно на востоке Германии, как раз и кроется в этом.
Что-же получается, оказавшись на месте оси, веси бы до последнего человека бросались под гусеницы танков и дула автоматов и не дали бы организовать ГДР?
Сработала как всегда, идиотская идеология победителя, окажись СССР экономически сильнее западных союзников, притвори в жизнь нечто подобное плану Маршалла в ГДР, пели бы сегодня веси песни, Катюша, Калинка итд. Но не случилось такового, повезло, потому они и поют сегодня хепи бёздей ту ю. Современная Германия, конечно-же без спора более демократична и правовая, чем даже современная Россия, но говорить о том, что это государство на все сто процентов правовое, преждевременно. Изъясняюсь, как юрист по образованию, если в стране, нарушаются права группы людей или даже одного человека, эту страну полностью считать правовой, попросту нельзя.
В Российской Империи, затем в СССР, а позже опять в Российской Империи мы были чужими потому, что мы немцы, а здесь в Германии, на своей исторической родине, чужие потому, что мы родились там в СССР. Там мы были немцами и фашистами, а здесь, мы вдруг в одночасье, и по дуновению ветра, вдруг стали все подряд русскими. Парадокс, не правда ли. Об их истории намеренно умалчивается в России, в Германии, да и в объединенных нациях вцелом. О дани уважении к целому народу, с годами преоб-разившегося в своеобразный и самобытный этнос и речи не идет, а нужно было бы и вот почему: Этот народ, вынес на своих плечах самое ужастное, которое когда и где либо выпадало на долю какого-либо народа, да он несет эту тяжелую ношу и поныне и конца этому не видно. Безусловно, что самая трагичная часть истории российских немцев, это их депортация из родных мест, в места не столь отдаленные по национальному признаку, в соответствии с пресловутым Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года. Может ли себе сегодня, хоть один здравомыслящий человек представить, что выселялся целый народ и только лиш потому, что он национально однороден с агрессором. Трудно, не правда ли. Вам предоставится возможность, самим ответить на вопрос, почему она до сей поры практически закрыта, столь ужастна и трагична.
Прообразы героев настоящего романа, жили и живут во многих государствах бывшего СССР и современного западного мира. Жизнь народа нашего и сейчас еще, есть немой укор странам, правительствам, политическим деятелям и партиям, которые так или иначе приложили и прилагают сегодня руку, к вершению этой самой истории и судьбы.
Уехал я в Германию, не потому-что есть или одеть было нечего, это совсем не так, а потому, что хотел, чтобы мой сын и внуки оставались немцами. Там в России, нас посте-пенно и не всегда безнасильственно, ассимилировали. Вообще-то, то что сделали с моим народом, нельзя практически описать, много говорят о геноциде против евреев и армян. Но это в сравнении с тем, что сделали с российскими немцами, просто детская шалость.
Нас до войны было более 2 миллионов, была своя республика, после войны осталось менее полутора миллионов. Ни один народ мира, никогда столько не терял. И российские немцы, это единственный народ, у которого и сегодня нет своей Родины и своей территории. Фактической реабилитации, российские немцы так и не дождались, а теперь уже не дождутся.
Виновны в этом в первую очередь, фашистская Германия, она нас подставила под удар, и сталинский СССР, добивший нас окончательно, ну а во вторую очередь, все объединен-ные нации, умалчивающие этот вопрос до сего дня. Только вот первая ласточка, в 2008 году в Берлине введен в действие Музей Изгнанных, и там будет, я думаю очень маленькая экспозиция, посвященная моему народу. Пишу книгу на сей счет, но опубликовать ее мне думается не дадут. Не выгодно сегодня это еще, ни победителям, ни побежденным и ООН вцелом.
Слишком много возникнет ПОЧЕМУ, слишком много может быть поставлено нелице-прятных вопросов. Принадлежность к немецкой нации, приносила мне всегда, и не мне одному, только страдания и унижения. Совсем мальнький пример:
Уже в 1989 году на экзамене в академии, меня вдруг одна женщина из комиссии спрашивает, а что у вас за странная фамилия ПИС, вы кто по национальности, прибалт? На что я ответил, нет немец. Второй вопрос меня чуть не свалил с ног, а откуда вы здесь, на что у меня не оставалось ничего другого, как ответить с сарказмом и даже издевкой, что только вчера вечером приехал вечерним экипажем их Берлина. И это прозвучало в стенах академии, и из уст старшего преподавателя, не знающего элементарных этапов в истории собственной страны. К сожалению, ничего не меняется и ныне, и там и тут. Там я всегда был немчурой и фашистом, а тут я вдруг становлюсь русским. Здесь все русские, и казахи и украинцы и беларусы и таджики и армяне и чеченцы и грузины, короче все, кто приехал из бывшего СССР. Вот так вот, такой вот каламбур и колинкор.
По характеру я дисидент, там в СССР воевал с одними мракобесами и негодяями, здесь с другими негодяями и циниками, называющими эти все безобразия, интеграционными процессами и правовым государством. Если арабы и африканцы, облагодетельствованные европейской интеграцией, жгут и крушат все на своем пути, как во Франции, Голландии итд, то российские немцы, в силу своей все еще оставшейся цевилизованности, не могут себе такого позволить в принципе, а их вырождают дальше как этнос напрочь. Но ничего, доктор как правило, на больных не обижается, и ну их с убогими. Я не ожесточен, нет. Очень люблю людей, во всем их многообразии, особенно детей и стариков, люблю природу, особенно животных. Что мне больше всего нравится здесь в Германии, так это ухоженность, трепетное отношение к флоре и фауне, но не к человеку. До приезда сюда, был заядлым охотником, ружье всегда было со мной, убивал, как все, все что попадалось, а теперь никогда больше не возьму в руки ружья, разве что, фоторужье.
По настоящее время «Русские немцы» остаются единственной из репрессированных в Советское время, но не реабилитированных фактически национальных групп.

Далее...
Количество новостей на странице

Народ Един — Copyright © КОПИРАЙТ, 2012 - 2017

Администрация портала "Народ Един" предупреждает Вас о том, что персональные данные пользователей обрабатываются на сайте в целях его функционирования. Если Вы не согласны с этим, то должны покинуть портал "Народ Един", в противном случае это является согласием на обработку персональных данных пользователя.

Материалы сайта предназначены для лиц 18 лет и старше.
Объявления
Объявления

Доска объявлений и Совместные закупки

Сэкономьте на покупках, присоединяясь к Совместным покупкам

Социальная сеть
Социальная сеть

Социальная сеть Народ Един

Общайтесь с пользой!

Работа
Работа

Работа в сети Народ Един

Найдите работу своей мечты

Поручения
Поручения

Поручения заданий в сети Народ Един

Эффективно делегируйте задачи исполнителям

Форум
Форум

Форум сети Народ Един

Общайтесь на форуме Народ Един

Городская Сеть
Городская Сеть

Городская Сеть Народ Един

В Городской Сети Народ Един Вы сами пишете историю.

Трансляции
Трансляции

Трансляции сети Народ Един

Трансляции сети Народ Един

Добро пожаловать в сеть Народ Един

Свернуть
Яндекс.Метрика