Переписки
Новых сообщений:0
Свобода слова начинается здесь

Проза / Литература / Общий инфопоток / Городская социальная сеть Народ Един
Архив новостей















Сейчас - 20 Сентябрь, среда 17:32
Количество новостей на странице

15.09.2017 14:26
Проза
Украина

АФГАНСКИЙ РАЗЛОМ
( художественно-документальная повесть)

Глава 1
«Не думайте, что Я пришел
Нарушить закон или пророков;
Не нарушать пришел Я,
Но исполнить».
( Евангелие от Матфея)

Солнце медленно, словно нехотя, клонилось к закату, когда на пыльной, утоптанной гусеницами бронетехники дороге, ведущей в Баграм, появилась колонна БМП. Серые, от многочасового пути, машины разрезали вечернюю тишину тупым лязганьем железа; клокотанием мощных двигателей; выбрасывая в воздух клубы ядовитого выхлопного газа. С высоты колонна напоминала огромную извивающуюся змею, которая ползла на свой коварный промысел, но отличалась от пресмыкающегося тем, что вместо ядовитых зубов несла в себе не менее смертельный боекомплект.
Сергей Никитин сидел в десанте рядом с дембелями, которые то и дело затягивались какой то вонючей травкой, пуская тяжелый, густой дым, забивающийся Сергею в нос и глаза. В БМП душно, как в парной (люки открывать не разрешали на протяжении всего марша), а тут еще эти двое с удовлетворением пускают дым тебе прямо в лицо! Постепенно Никитин почувствовал легкое головокружение и какое-то странное чувство расслабленности, словно неведомая сила, плавным движением своих невидимых рук, сняла всю дневную его усталость. «Что за черт? - подумал Сергей,- наверное наркотик курят, бляха-муха…» И что удивительно, ведь рядом, в башне сидит офицер – лейтенант, - и хоть бы что! Только изредка поглядывает на него, Сергея, ухмыляясь своими маленькими губками, над которыми еле заметно проступает темная, редкая щетина. «Сам поди наркота», - думал рядовой Никитин, крепко уцепившись за деревянную лавку, что бы не ударится головой о железную стойку десанта - пошла ухабистая дорога.
Мытарства молодого бойца оборвала команда жидкоусого лейтенанта, - «Стоп машины!»
Водитель-механик коробочки (так называли солдаты между собой БМП) Олег Яловец, одно призывник Сергея, с украинского города Черкассы, плавно нажал на тормоза и тяжелая, запыленная боевая машина пехоты, медленно остановилась. «Ну, поди приехали» - подумал Сергей и хотел было уже подняться со своего проклятого места, как вдруг почувствовал сильный удар в броню, как раз в том месте, где находился задний люк для высадки десанта. Не удержав равновесие, Никитин грузно падает на опешевшего дембеля, при этом попадая своей бритой головой ему в переносицу. Секунда – и уже «молодой» на себе ощущает тяжелый кулак «дедушки Советской Армии», профессионально влепивший в Сергеево левое ухо. Весь десант спешно выскакивает наружу, выяснять причину случившегося. Первое, что пришло в голову Никитину, когда потирая больное ухо он выкарабкивался из душного БМП, была одна отчаянная мысль: «Подбили, суки…Из гранатомета влупили!»
Кое-как выбравшись и оглядевшись вокруг, Сергей вскоре понял причину свалившего его с ног мощного удара в люк бронемашины. Дело в том, что следовавшая чуть позади БМП, по общей команде «Стоп!» не остановилась, продолжая ехать вперед, так, как водитель «коробочки», - тоже молодой боец, впервые ступивший на обожженные белым солнцем, пыльные дороги Афгана, - сам того не замечая, заснул на ходу. Точнее отключился, вырубился, - или какие там еще можно найти слова, передающие состояние восемнадцатилетнего пацана, который вот уже более суток не смыкал глаз, сидя за штурвалом своей машины и слушая понукания «дедов» да их едкие, обидные словечки.
Еще там, в Союзе, в городе Термез, где формировали свежий полк для отправки в Афганистан, старослужащие открыто показывали свое превосходство над неопытными, только что с «гражданки» «салагами» - молодыми солдатами . Молодые делали все: выполняли унизительную работу, стирая «дедушкам» белье; подшивая им подворотнички; отдавали масло и сахар со своего спецпитания. Да мало ли каких унижений человеческого достоинства в нашей «доблестной, непобедимой и легендарной» армии увидел Серега за несколько месяцев, проведенных в Термезе. Но все-таки в сердце теплилась надежда, что там, в Афгане, где жизнь ходит взявшись за руки со смертью; где тебя могут в любой момент свалить на землю то ли автоматная очередь, то ли осколки снарядов и противопехотных мин; где дружба должна цениться гораздо выше всяких праздных слов, - там, в Афгане, нет и не должно быть дедовщины и всякого унижения человеческого достоинства других.
Как ты ошибся, Серега! Ведь пройдет совсем немного времени и ты сам будешь свидетелем того, как на боевые выходы старослужащие посылают «молодого», неопытного, необученного и не привыкшего к условиям местности, - хотя должны идти вместе, всячески поддерживать парня и если нужно, грудью закрыть «салагу» от душманской пули. Но увы… «Дедам» нужно домой, - они свое отпахали и лишний раз лезть под пули ни у кого нет желания.
Ты будешь видеть, как после таких боевых выходов несли окровавленные, бездыханные тела твоих сослуживцев, - одно призывников, -подорвавшихся на мине или напоровшихся на засаду «духов». Ты будешь свидетелем заболевания дистрофией в горах, в основном «молодых», - изможденных, не похожих на нормальных людей солдат, несущих на себе и свой, и «дедушкин» боекомплект…
Но это все будет потом… А пока, спрыгнув с БМП на землю, Сергей наблюдал, как приводили в чувство белокурого, худощавого водителя-механика врезавшейся в них боевой машины пехоты. Больше всего усердствовал смуглый, коренастый сержант, сопровождая волю своих громадных кулаков, отборной русской бранью. Белокурый то и дело поднимал руки, стараясь хоть немного защитить лицо и грудь от этих страшных, молниеносных атак сержанта.
- Паскуда!, - орал смуглый бычьим голосом, посылая удары в незащищенные места водителя, - педераст гребаный! Ты что не видел куда едешь? Спички вставляй в свои глаза, что б не закрывались! Придет время, сами закроются навечно, сука!...
Это было ужасно слышать, тем более видеть, как в общем то ни за что, ни про что свой избивал своего, - пусть «салагу», но все таки своего, русского парня! Сергей почувствовал острую ненависть к этому жестокому чернявому сержанту, усердно работающего руками и языком. «Сам ты паскуда», - думал Никитин, - «сам сука вонючая! Ведь этот белокурый пацан за тебя же, падлу, не смыкая глаз вел «коробочку» более суток. А ты отлеживался в десанте, отдыхал, - ты же «дедушка», «дембель», ты свое «отпахал», теперь пусть «молодые» пашут!»
С соседних БМП начали подходить солдаты и офицеры. Какой то майор ринулся к сержанту, сильно оттолкнул его от своей жертвы и о чем то быстро, гневно заговорил, манипулируя руками прямо возле лица чернявого.
Тут только Сергей заметил, что начала выплескиваться из разбитого бака солярка, которая струйками текла на пол машины, заполняя воздух специфическим запахом горючего. Рядом стоял жидкоусый лейтенант, поставив ногу на гусеницу «коробочки» и, как тогда, в десанте, ухмылялся своими маленькими губками. Оказывается он всю бойню стоял здесь и смотрел! Спокойно смотрел, как избивают солдата, - его же, может быть подчиненного, - и ничего не сказал, не остановил разбушевавшегося сержанта! А мог бы! Власть ведь имеет!
Никитин сплюнул себе под ноги и впервые огляделся вокруг себя – «Куда же нас занесло?» У проходившего мимо солдата с боевой медалью «За отвагу» спросил, где находимся.
- Баграм, дружище, - весело сказал солдат и хлопнув слегка по плечу стриженного новоявленного бойца, добавил, -
- Будем служить!

Глава 2
«А теперь иду к Пославшему Меня,
И никто из Вас не спрашивает
Меня: Куда идешь?»
( Евангелие от Иоанна)

Местность, где остановилась колонна бронемашин с молодым пополнением, представляла собой огромную пустыню, сплошь устланную консервными банками, которые необычно серебрились и сверкали на фоне заходящего за снежные вершины Афганских гор солнца.
Внимательно приглядевшись, за блеском этой консервной жести, можно было различить валявшиеся тут и там старые армейские котелки; побитые фляги; стреляные гильзы разных сортов; обрывки бумаги; клочья какого то ненужного солдатского тряпья. Все это походило, с первого взгляда, на обширную городскую свалку, где так часто любит «хозяйничать» шаловливая, вихрастая ребятня.
Сергей вспомнил, как когда то давно, в детстве, играя с другом на продымленной, вонючей угаром свалке своего родного города, нашел старый, весь покрытый ржавчиной, без магазина и части ствола немецкий автомат («Шмайсер», как потом ему объяснили старшие ребята) времен Второй Мировой Войны, и не менее ржавую, с огромной дырой на затылке, рогатую каску войск Вермахта. Теперь, играя в «войнушку» Сережка, - в каске и с автоматом наперевес, - слыл «самым главным фашистом» и у него даже был личный бункер, - заброшенный кирпичный сарай, - при входе в который маленький ушастый «фюрер» настоятельно требовал у входящих «аусвайс», - жестяные бутылочные крышечки…
- Увы, мы здесь не первые, - услышал Никитин за спиной чей то тихий голос. Обернувшись, увидел низенького веснушчатого паренька с большими серыми глазами и слегка вьющемся волосами, который широко улыбался, обнажая белые, как молоко, зубы.
- Володя Старовойтов, из Дубны, - представился веснушчатый, протягивая Сергею маленькую жилистую руку, - Это под Москвой, знаешь?
- Угу, - промычал Никитин, - осматривая нового знакомого, так внезапно оборвавшего его детские воспоминания, - Сергей… Никитин, из Никополя, - словно нарочно, выделяя каждое слово, произнес он, подав солдату раскрытую влажную ладонь.
Весь вечер шла разгрузка машин: доставали многоместные, вылинявшие на солнце армейские палатки, - и тут же, не мешкая, устанавливали их, образуя тем самым большой палаточный городок; снимали с БМП боекомплекты, РДВ и всякую житейскую мелочь, столь необходимую солдату в полевых условиях. Весь мусор сгребли в одну кучу, недалеко от палаточного городка. Куча оказалась внушительных размеров и походила на крепость, стенами которой служили бесчисленное множество консервных банок. « За этой стеной – как за Китайской стеной», - шутили ребята, старательно орудуя лопатами.
Сергей заметил, что пашут одни «салаги», - «дедушки» и «дембеля» либо сидят кучкой в стороне, покуривая «Чарс», - дешевый афганский наркотик, - либо бродят между работающими «молодыми», отвешивая кому подзатыльник, кому «саечку», - указывая, что и как делать.
Ночь пришла быстро, окутав палаточный городок своей звездной шалью. То тут, то там, по темному, безоблачному небу, пролетали яркие астероиды, на доли секунды оставляя за собой широкий, светящийся хвост. Некоторые из них исчезали сразу же после появления, другие же, проделав длинный путь по наклонной, растворялись за темными очертаниями гор. Это было великолепное зрелище!
Никитин стоял, прижав к груди свой старенький АКМ, - доставшийся ему в наследство от ушедших на «гражданку» дембелей, - наблюдая с любопытством и каким то непонятным трепетом души ночное звездное представление. «Какая красота», - подумал Сергей, провожая взглядом очередную падающую звезду на ночном темно – синем небосклоне, -«тут не воевать надо, а романы фантастические писать, или стихи про любовь, - этакую большую, многострадальную, но обязательно счастливую…»
Внезапно на ум пришли слова Наташки, сказанные в последний день его гражданской жизни, когда обнявшись друг с другом, словно пытаясь слиться воедино и раствориться в ночной темноте городского парка, они тихонько сидели на дальней скамейке, и было лишь слышно, как синхронно бьются их молодые, влюбленные сердца.
- Сережка, милый, - еле слышно, почти шепотом, говорила Наташа, плотнее прижимаясь к широкой юношеской груди, - Я тебя ждать буду, честное слово! Ты у меня один такой, - красивый, добрый… А вернешься домой, то сразу же поженимся; у нас будет много-много детишек, - ты же ведь любишь детей, правда?»
Но вместо ответа Сергей еще крепче прижал к себе Наташку и нежно поцеловал ее в губы. «Наташка, солнышко мое, я конечно люблю детей и тебя люблю тоже, и у нас обязательно будут дети: мальчики, девочки, - все равно, лишь бы у нас с тобой! Два года пролетят быстро - не успеешь оглянуться, - и потом уже нас ничто на земле, никакая, пусть даже сверхъестественная сила, не сможет оторвать друг от друга!»
Они познакомились в автобусе, совершавшем пригородный рейс Никополь – Марганец. Он стоял, ухватившись обеими руками за поручни, не сводя глаз с молоденькой, симпатичной девушки – кондуктора, которая спешно раздавая пассажирам билеты, бросая взамен в свою потертую коричневую сумочку звонкие монетки, - изредка поглядывала на вылупившегося в нее глаза темненького паренька с небольшим, еле заметным шрамом на переносице.
- А Вы почему не платите за проезд?, - вдруг в упор обратилась к нему девушка – кондуктор.
Да, действительно, вот уже десять минут, как автобус отправился, а Он еще даже не купил билет. Засмотрелся на чернобровую, с длинными русыми волосами и как алый мак сочными, слегка подкрашенными губами девушку с кондукторской сумкой через плечо. «Черт, где же кошелек?»,- лихорадочно думал Он, тщетно выворачивая карманы своих новеньких «джинсов», - кошелек исчез бесследно. – Может оставил дома, а может и выпал по дороге, кто знает?...»
Она с любопытством наблюдала за манипуляциями темноволосого паренька и, когда тот, медленно поднял на нее полные страдания и душевной муки глаза, - прыснула от смеха, не обращая внимания на недоуменные лица пассажиров. Он засмеялся тоже. Они смотрели друг на друга и смеялись, словно находились одни, и не было ни этого автобуса, ни пассажиров с тусклыми, каменными лицами, ни стремительно проносившихся за окнами городских строений. Где то впереди салона кто то хихикнул, потом еще и еще… Каменные лица пассажиров понемногу стали расплываться и вскоре весь автобус разразился долгим, заразительным смехом. Так познакомились Он и Она… Сергей и Наташа…
Сергей невольно улыбнулся. Теплые воспоминания на какое то время вытеснили всю его злость и обиду на чернявого коренастого сержанта, избивавшего худенького водителя – механика, а теперь и его, Серегу, заставившего вместо себя нести это чертово ночное дежурство возле заваленного камнями и досками кириза.
Сержанта звали Эдуардом, а фамилия Кабанов очень кстати подходила под его сытую красную рожу с маленькими злыми глазками. В палатке их койки оказались рядом, точнее одна над другой. Сергею, как «салаге» предоставлялось место на верхнем ярусе. Внизу лежали «деды» и «дембеля». Палатка была довольно обширная и вмещала в себя десять двухъярусных кроватей, не считая две кровати без яруса для старшины роты и командира взвода.
Прозвучавшая долгожданная команда «Отбой» в одно мгновение свалила с ног уставший от изнурительного рабочего дня мотопехотный полк. «Молодые» еле забирались на вторые этажи, для скорости получая хороший пинок старослужащего в «место не столь отдаленное от спины». Никитин также почувствовал на себе тяжелый удар Кабанова и в мгновение ока оказался под потолком на своем втором ярусе. Не прошло и десяти минут, как палатка погрузилась в глубокий, всемогущий «мистер Сон»...
Но долго спать Никитину не пришлось. Он проснулся от сильной тряски. Чья то огромная волосатая рука безжалостно трясла его за плечо, словно старалась во что бы то ни стало скинуть на пол сонного, измученного солдата. Открыв глаза, Сергей увидел перед собой свиную харю сержанта, который в данный момент должен был находиться в наряде, - как, в общем и все остальные старослужащие,- предоставляя, по приказу командиров, отдых еще не оперившимся «салажатам». Никитин буркнул что-то невнятное и повернулся на другой бок, тем самым вызвав бешеную ярость у Кабанова. В то же мгновение, еще толком не соображая, что произошло, Сергей очутился на земляном полу палатки.
- Одевайся, - коротко бросил сержант и швырнул солдату лежащее на тумбочке обмундирование.
Солдат хотел было что-то возразить наглому «дембелю», но тот с такой силой сжал ему ключицу, что разом пропала всякая охота перечить. Молча одевшись, взяв автомат, Сергей медленно побрел к указанному Кабановым месту дежурства.
На следующий день полк начал заниматься благоустройством территории – палаточного городка, который на утро, в первых бликах солнца, казался неотъемлемой частью местного пейзажа. Работы было много (ведь за вчерашний вечер успели убрать лишь мусор, да поставить полевые палатки), но это не мешало, по ходу дела, заводить новые знакомства, искать земляков, демонстрировать друг другу, кто на что горазд, - в общем понемногу осваиваться на новом, незнакомом месте и в новом, большом коллективе.
Сергей познакомился с двумя братьями Бугаевыми – Сашкой и Колькой, одного призыва, с далекого сибирского города Томска. Он немного завидовал этим сильным, мускулистым парням, занимавшихся на «гражданке» борьбой «Самбо». Братья держались всегда вместе и могли дать должный отпор зазнавшемуся «деду», а то и целой группе «дедов» и «дембелей», которые не прочь были бы унизить их человеческое достоинство. . Так было раз в Термезе, когда один «дембель» приказал новеньким, только что приехавшим с молодым пополнением, солдатам, к утру почистить ему сапоги; постирать его грязное белье; подшить белый подворотничок на гимнастерку; погладить ее и в добавок ко всему натереть до блеска пастой «Гоя» пуговицы на кителе и пряжку на ремне. Понятное дело, братья отказались выполнять этот, не входящий ни в какие рамки человеческих отношений, приказ наглого «дембеля», за что им устроили «темную» после отбоя. Но нарвались не на тех, кого можно запросто избить, растоптать, вымазать в «параше»; кому можно без зазрения совести помочиться в рот или затушить на лбу сигарету, как довольно часто делают с «неугодными», ослушавшимися приказов «дедушек Советской Армии» молодыми солдатами, не имеющими ни силы воли, ни элементарного чувства достоинства к самим себе. Зачастую такие солдаты, физически хилые, трусливые, замкнутые в себе и становятся объектом издевательств и насмешек старослужащих, а то и своих же одно призывников, даже некоторых офицеров.
Сергей как-то, еще на гражданке, слышал от пришедшего с армии знакомого, что один прапорщик – гомосексуалист, удовлетворял свои потребности в каптерке с молодым солдатом, который, будучи по своей натуре боязливым и мнительным, попал под влияние педераста, - и вырваться уже не мог, т.к. любое проявление нежелания идти в осатаневшую каптерку пресекалось зверскими избиениями или самого прапорщика, или подосланных им «шестерок». В конце концов парень повесился ночью в умывальнике, находясь в наряде дневальным по роте…
Нет, не на таких нарвались «деды», пытаясь расправиться с братьями Бугаевыми. Итог: у двух «дедушек» перелом ключицы; у одного вывернута ступня; остальные отделались внушительными синяками и ссадинами, - отнюдь не украшающими их «мужественные лица». Все... Больше к братьям старослужащие не обращались за помощью, а тот, наглый «дембель», приказавший «пошестерить» и вовсе затих, словно и нет его в расположении.
Бугаевы быстро завоевали симпатии окружающих и Сергей, понятно, был доволен своими новыми знакомыми.
Миша Пеньковский, - шабутной, темноглазый весельчак, к тому же превосходно играющий на гитаре, где-то раздобытой в соседнем пустующем кишлаке, - сразу стал «своим парнем», душой коллектива. Он знал много разных песен, в том числе армейских, что послужило пристальным вниманием к нему со стороны «дембелей» и теперь в его прямые обязанности входило убаюкивать на сон грядущий «дедушек» Советской Армии. Впоследствии, Никитин знал наизусть почти все его песни, которые негромко, сонным голосом, перебирая задубевшими пальцами уже ненавистные струны гитары, исполнял Пеньковский, сидя на койке какого то «дембеля», который растянувшись, сладко посапывал под звуки аккордов. Во мраке палатки почти каждый вечер, после отбоя, Мишутка Соловей, - как шутливо называли его сослуживцы, - тянул протяжным скрипучим голосом:
- Мы сегодня до зари встанем, на зарядку побежим строем,
Нас уже и так осталось мало, вот, сегодня, не поднялись трое…
Бьют дождинки по груди впалой, а начальству все равно мало…
А на окнах не решетки, а рамы, все равно я, как в тюрьме, мама.
- А в столовой еда пахнет хлоркою,
Кто то в бане примерз у стены,
Просыпаемся мы, - и грохочет над полночью,-
- Рота подъем!, - дикий голос жлоба старшены…
- Я сегодня до зари встану, посмотрю на старшину, лягу…
Что-то с сердцем у меня стало, впереди еще подъем, мама…
Обещает быть весна ранней, только я не доживу, знаю,
Нас уже и так осталось мало, да и те, поди, помрут к маю…
Кстати сказать, Пеньковский не ограничивался старыми, уже будучи популярными в армейской среде, песнями (хотя знал их очень много, еще с «гражданки»), которые настойчиво требовали исполнить «деды», иногда в наркотическом дурмане подпевая гитаристу заплетающимися языками. Нет. Он пел песни и собственного сочинения, никому ранее не известные.
Вообще-то Мишка был талантливым парнем не только в музыке, но и в поэзии. Он сочинял прекрасные стихи про любовь, верность и дружбу; про Афган со всеми его ужасами бытия; про далекую Родину и голубоглазую сельскую девчонку, которая ждет своего возлюбленного солдата домой. Он никогда не расставался с тетрадкой в зеленой, потертой обложке, куда заносил своим размашистым почерком новые поэтические мысли. Даже идя на боевые выходы, Мишка брал ее с собой и, если позволяло время и приходило вдохновение, писал незамысловатые по содержанию, но доходящие до самого сердца каждого солдата, стихи. Естественно, закончив очередное сочинение, Пеньковский тут же брал гитару и подбирал к стихам музыку. Потом новую песню оценивали и обсуждали «дедушки», которым Мишутка, без явного удовольствия, до полуночи, давал «эстрадный концерт».

Глава 3
«Или, как может кто войти в дом сильного
И расхитить вещи его, если прежде
Не свяжет сильного? И тогда расхитит
Дом его»
( Евангелие от Матфея )

За несколько дней, пока благоустраивали городок, Сергей ближе познакомился со многими солдатами своей недавно сформированной роты: «молодыми», «черпаками», «дедами»… В кругу его знакомых оказались ребята разных национальностей и даже в палатке, где жили взводом, можно было насчитать чуть ли не все пятнадцать братских республик нашей огромной страны под названием СССР.
Братья Бугаевы и Мишутка «Соловей» попали вместе с Никитиным в один взвод, которым командовал лейтенант с немецкой фамилией Шнайдер. Тот самый, жидкоусый офицер, как окрестил его Сергей при первой встрече в десанте БМП. Лейтенант сразу же не понравился Сергею; а тут, в лагере, находясь в подчинении у него вот уже несколько дней, совсем невзлюбил жидкоусого. Дело в том, что лейтенант всячески поддерживал «дембелей» на счет «воспитания» молодых солдат и иногда с издевкой говаривал: «Плох тот «салага», который не испытывал за службу кулака «деда». Он никогда не ночевал в палатке, - всегда уходил отдыхать в «модуль», - предоставляя «дембелям» полную свободу в занятиях «вечерней гимнастикой» с «молодыми». Старшине роты – прапорщику Петренко, - было абсолютно все равно, есть ли дедовщина среди личного состава, или нет. Главное – что бы «шестерки» вовремя доставали наркотик, а там, - хоть потоп! Иногда в порыве наркотической злобы, он лично избивал одного из своих «шестерок» за мнимую недоставку зелья, иди за неудачный обмен стрелянных гильз от снарядов на «афгани» у местного населения. Кстати, обмен гильзами на афганские деньги – довольно частое явление, встречающееся повсеместно, где стоят советские воинские части. За вырученные от обмена «афгани», солдаты покупают в дуканах сигареты, конфеты, шмотки разные импортные, подарки для дома. Но в пустующих кишлаках, оставленных душманами, дуканы, с их изобилием товара, могут оказаться заминированными, - и смерть тем ребятам, кто позарится на их разноцветные витрины.
Никитин, изнемогая от жары, доходящей до пятидесятиградусной отметки, обливаясь потом, сооружал СПС, как внезапно его окликнул Альгис Муляускас, - латыш – «черпак» из одного взвода, по кличке «Муля». Толстая, розовая физиономия «Мули» выражала какую – то зловещую иронию, а весь вид латыша показывал, что он пришел сообщить Сергею важную новость. Жестом указав Никитину следовать за ним, «Муля» зашел за палатку. Когда взгляды двух солдат встретились, Альгис, положив руку на плечо собеседника, негромко, язвительно начал:
- Значит так, Серега… Совет старейшин нашего взвода решил взять шефство над вами, «салагами», закрепив каждого за определенными «дембелями». Мне поручили сообщить , что ты закреплен за сержантом Кабановым, как земля за колхозом. Так, что теперь Эдичка – твой непосредственный «шеф». Только он может решать – казнить тебя или миловать. Ты знаешь, Сережка, это даже лучше, - больше ни один старослужащий не в праве тебе что-то приказывать делать, - ты подчиняешься только Кабанову. Ну а у остальных «дедов», как ты, надеюсь, понял, будут свои «подшефные». И еще…, - «Муля» на секунду замолчал, потом тихонько, уже совсем другим тоном, добавил, - С Кабановым лучше живи мирно, не вы…ся, иначе он тебе житья не даст. Я знаю его давно, - еще с Союза. Будучи «дедом», он загонял одного «молодого», в общем хорошего парня, что-то сказавшему поперек него…Так вот, это «молодой» застрелился в караульном помещении, будучи дневальным по роте…
Весь оставшийся день Никитин провел со странным неприятным трепетом в душе, - то ли от слов Муляускаса, то ли от чувства собственного бессилия. Быть «шестеркой», ох, как не хотелось, но и постоянно получать по роже от старослужащих тоже было мало приятного. Все же Сергей решил довериться судьбе и приготовился после отбоя предстать пред ясные очи своего нового «шефа».
После полного благоустройства военного городка, хозяйственная жизнь полка сменилась нелегкой армейской службой. Начались тактические занятия, цель которых – научится правильно и быстро ориентироваться на местности; уметь вести боевые действия в кишлаках: выстраиваться «цепочкой», проходить улицы, дувалы, наводить «кипишь» в домах, где, якобы, засели вооруженные душманы. На операции ходили в близлежащие полуразрушенные кишлаки, покинутые местным населением. В некоторых из них все же оставались люди: немощные, высушенные старики – бабаи, которым было уже все равно, где дожидаться приглашения Аллаха в свою небесную обитель. Они отрешенно смотрели выцвевшими пустыми глазами на бравых солдат в советской военной форме, которые с воплями, улюлюканием и победоносными криками вламывались в глиняные, рябые от автоматных выбоин дома, и начинали производить «шмон». Офицеры приказывали искать припрятанное душманами оружие, но так, как солдаты были не слишком подчиненные приказам командиров, они «шмонали» все. Брали яйца, орехи, конфеты, сахар, мыло, зубные пасты, лезвия для бритв, - в общем все, что осталось от бывших жителей кишлака, так необходимого солдатам, а тем более тем, кому вот – вот предстоит демобилизация домой.
Никитин, под четким руководством Кабанова, вламывался в дома и выносил оттуда «дембелю» подарки. Сам Эдичка в дома не заходил, - боялся, а вдруг заминирован порог, двери или что-нибудь еще. Чего доброго можно к концу службы подорваться к чертям собачьим на мине – ловушке! А ведь такое часто бывало. Например, заходят солдаты в какой-нибудь пустой кишлак, открывают дверь дома, - и мгновенно срабатывает взрывной механизм. Мина – ловушка хладнокровно ложит за мертво несколько наших ребят.
В одном доме, к которому подошли Сергей с Кабановым, двери были на замке. Двухэтажное, шикарное глиняное сооружение указывало, что некогда здесь жила зажиточная семья. Огромный виноградник, свесившийся с дувала, создавал приятную теневую прохладу. Небольшие, сарайного типа постройки, свидетельствовали о наличии у бывших хозяев скота. Естественно, сейчас они были пусты и только легкий ветерок играл с открытыми деревянными калитками.
- А ну заскакивай туда и смотри, что там есть, - негромко говорит Кабанов, толкая прикладом автомата Никитина вперед.
Со страхом в сердце, Сергей поплелся к двери, боясь ежесекундно подорваться на мине-ловушке. «Сам, гад, не идет,- боится, - думал Никитин, -«молодого» посылает... Ну конечно, своя рубашка ближе к телу. Тем более, что ему скоро домой, что ему лезть на рожон?.. Да ну все к дъяволу!...
Сбив прикладом увесистый железный замок, Никитин ногой открыл дверь, вбежал внутрь помещения и начал стрелять с автомата в разные стороны, как учили офицеры на занятиях. Все глушит…С потолка сыпется глина, стоит серый, пылевой туман… Заскочивши без остановки на второй этаж, увидел разбросанные по комнате женские платья, подушки, книги, импортное мыло и всякую мелочь, в спешке оставленную сбежавшими хозяевами. Видимо это была женская половина в доме. Из-под одной подушки выглядывал новенький транзистор, поблескивая черной лакированной панелью. Сергей включил его, - работает, - даже не осознавая, что транзистор мог быть заминирован.
Сложив свои «трофеи» в вещмешок, Сергей, теперь уже неторопливо спускается вниз, во двор, к ожидающему его сержанту. Там начинается другой «шмон», - Кабанов обыскивает «молодого», шаря своими огромными волосатыми ручищами под его, пропитанной потом и пылью, ХБ; залазит в вещмешок и тут же извлекает из него новенький импортный транзистор. Радости «дембеля» нет предела! Он дружески подмигивает и хлопает Никитина по плечу, - молодец, мол, теперь будет с чем ехать домой!
Забрав у солдата, вдобавок, мыло, лезвия, цветное махровое полотенце, Эдик «великодушно» оставил в Сергеевом вещмешке несколько горстей орехов, конфеты и небольшую книжечку «Корана», которую Сергей нашел все в той же женской половине дома. Оглядевшись вокруг, ребята увидели, что остались одни, - рота ушла далеко вперед, даже не вспомнив об отставших солдатах. Нужно было не мешкая догонять своих. У сидящих возле дувала стариков-бабаев в чалмах, Эдичка спросил, куда пошли наши «шурави», но вместо ответа бабаи показывают на дорогу, ведущую из кишлака, на которой то тут, то там лежат убитые, (точнее расстрелянные, из автоматов, пулеметов, винтовок…) петухи, куры, собаки… В общем, направление движения роты ясно указывали неприглядные деяния наших «доблестных» воинов.
Когда догнали своих, собрались на лужайке, возле небольшой речушки, в которой была до того вкусная студеная вода, что не хотелось отрываться от ее живительной влаги. Каждый делится впечатлениями о проведенном «шмоне» в кишлаке. Кто конфетами угощает, кто яйцами, кто орехами. У некоторых добычи – по целому ведру или мешку! У всех царит веселое настроение, - «пошерстили» немного «духов»! Знай наших! Слышатся шутки, смех, пошленькие анекдоты… Мишутка Соловей, правда без гитары, но все равно очень здорово затянул популярную песенку про ДШК, услышанную от какого то «деда»:
- Ну-ка мне, солдат, скажи, по уставу доложи
«Что на свете всех сильнее, тяжелее и мощнее…
Бьет подальше, чем ПК?
- Дегтяревский ДШК! Он на свете всех сильнее, тяжелее и мощнее…
Бьет подальше, чем ПК. Вобщем чудо ДШК!
Он огнем смертельным строчит, он для «духов» просто крах…
Если где-то скрылся враг,
Если пара «цинков» есть,
То в горах – ни встать, ни сесть!
Как полюбишь ДШК, - станешь хуже ишака…
Лучше уж любить гражданку, сигареты, пиво, пьянку…
Лучше уж спокойно спать, да свою любовь ласкать!...
Толпа ( так, как стихи знали почти все), подхватывает песню и вскоре вся лужайка представляет собой многоликий, разноголосый хор…
Вечером офицеры предупредили, что особый отдел будет всех «шмонать» и тем, кто что-то взял в домах афганцев, не поздоровится. Некоторые ребята попрятали подальше более-менее ценные вещи; иные же все выбросили, боясь проверки. Но «шмона» со стороны особого отдела не было.
Понемногу тактические занятия, с их однообразием, начинали надоедать и в полку стали поговаривать о настоящих боевых действиях против «душманов». Молодым, полным энергии ребятам, хотелось повоевать, а не просто поиграть в «войнушку», - как невесело шутили солдаты.
И война, ужасная, кровопролитная, ненавистная впоследствии каждому солдату и офицеру, война, - не заставила себя долго ждать…

Глава 4

«И вышел другой конь, рыжий;
И сидящему на нем
Дано взять мир с земли,
И чтобы убивали друг друга;
И дан ему большой меч»
(Откровение Святого Иоанна)

Тепло афганское утро не предвещала никакой беды, хотя здесь ожидать ее можно было постоянно и внезапно со всех четырех сторон света. Солдаты чистили оружие, комплектовали боеприпасы, занимались укреплением оборонительных сооружений. «Молодые», помимо своей основной работы, выполняли еще и унизительные поручения «дедов» и «дембелей», ставшие неотъемлемой частью всей армейской службы. Сергей сидел возле палатки и не спеша зашивал рваную дыру в потертых брюках «ХБ» своего «шефа». Рядом стояла новенькая, но пока не чищенная ( т.к. Кабан сунул свои бесовы штаны) СВД, недавно выданная Никитину командиром роты – капитаном Прониным. Неподалеку на высоком деревянном табурете восседал Пеньковский, в перерыве между чисткой своего АКМ записывая в зеленую тетрадку новые стихотворные мысли. Закончив швейную работу, Сергей встал и разминая затекшие ноги, сделал несколько легких приседаний. Потом подошел к Мишутке и заглянул через его плечо. Каллиграфическим, размашистым почерком солдата, рождалась в тетрадке очередная песня про Афган:
- Вспомним, друг, с тобой Афганистан
Нашей жизни тоненькую нить
И комбата, что погиб от ран,
Говоря: «Ребята, будем жить!»
Белое небо, белое солнце,
Белые скалы, белый песок,
Алые пятна на гимнастерке,
Алые пятна – и белый песок…
Не могу забыть я бой у скал
Автоматный треск в кромешной мгле
Миною подорванный «Урал»
И тела мальчишек на песке…
Сейчас Пеньковский сидел над третьим куплетом и по его ужасно сосредоточенному, со вздувшимися на лбу венами, красному лицу было видно, что последний куплет дается ему очень тяжело. Внезапно из палатки выскочил не на шутку взволнованный связист Володя Старовойтов и увидавши поблизости двух солдат, закричал срывающимся от волнения голосом:
- Где командир?
- Не знаем, а что случилось?, - Сергей и Мишутка встрепенулись и по телу у каждого пробежала легкая дрожь, как предчувствие чего-то страшного.
- Наших «духи» обстреливают. Запросили по рации помощь. Уже подбили с гранатометов «ЗиЛ» с царандойцами, а там еще наша «коробочка» с ребятами… В разведку поехали, а тут эти гады в кишлаке засели… Ну ладно, я побежал, нет времени, хлопцы гибнут!
С этими словами Старовойтов рванул вперед искать хоть какого – ни будь командира.
Не прошло и десяти минут, как вся рота уже катила на БМП на помощь попавшим в засаду «духов» товарищам. Ехали молча. У всех солдат были серьезные, словно высеченные из гранита лица, - каждый понимал опасность создавшегося положения. Рядом с Никитиным сидел один из братьев Бугаевых – Сашка, - бледный, как полотно, с немигающими, уставленными в пол глазами. Еще бы! На той «коробочке», которую в этот момент может быть обстреливают душманы, находится его родной брат Колька, – водитель-механик. Сергей понимал состояние солдата и поэтому молчал, лишь только крепче сжал жилистую руку Александра повыше кисти, - «Не переживай, друг, может все еще обойдется…»
Очень, очень хотелось Сергею чтобы все обошлось, чтобы не было этих предсмертных стонов тяжело раненных солдат; чтобы не видеть темно-бурые лужи крови и растерзанные снарядами безжизненные человеческие тела; чтобы не слышать лопания горящего железа и разлетающиеся на мелкие куски от взрывов обломки техники… Но у войны нет сердца. Она беспощадно уничтожает всех, кто ступил на ее опасную тропу, превращая жен во вдов; детей в сирот; делая безвременно посидевшими матерей…
Будь ты, война, проклята во веки веков!!!
* * *
- Стоп! Приехали!
Бронемашины резко остановились, создавая вокруг себя огромные клубы дыма и пыли, и из «десанта» спешно начали выпрыгивать бойцы, боязливо озираясь по сторонам, - не подстерегают ли их затаившиеся где-нибудь вооруженные «до зубов» душманы.
Никитин немного замешкался возле открытого люка «десанта», но получил хлесткий удар под зад тяжелым сапогом Кабана, - пулей вылетел наружу. То, что он увидел, заставило лоб моментально покрыться холодной испариной, а сердце стучать с бешенной скоростью. Во рту, вдруг, стало сухо; к горлу подступила неприятная тошнота. На дороге, ведущей в кишлак, пылали две искареженные снарядами машины: царандойский ЗиЛ и ротная БМП. Вокруг лежали изрешеченные пулями мертвые тела царандойцев: некоторые были без рук, ног, с оторванными головами. Песок перемешался с кровью и от этого, да еще от невыносимой жары, в воздухе пахло сладковатым запахом разорванной человеческой плоти. Горящая боевая машина пехоты также не подавала признаков жизни… Неужели все кончилось? Неужели опоздала помощь, в которой так остро нуждались наши товарищи? А может кто-то, все-таки, еще жив? Жив…Жив…Жив…- колотило, словно молотом, в висках у Сергея, когда он с группой солдат, задыхаясь от пыли и пота, бежал к БМП с заводским номером 313. Одним из первых прыгнул в черное отверстие люка Сашка Бугаев, пытаясь в клубах ядовитого дыма отыскать, может быть, еще живого брата. В стороне солдаты складывали в ряд тела царандойцев и между ними сновали медбратья, выявляя тех, кто еще подавал хоть какие-нибудь признаки жизни. Сюда же положили старшего лейтенанта Флерова- командира третьего взвода, поехавшего на этой злополучной БМП на разведку местности; и оператора-наводчика, - старослужащего сержанта с греческой фамилией Пефти. Первому разрывная пуля попала в рот, вырвав на затылке внушительный кусок черепа вперемешку с мозгами. Второй, будучи до неузнаваемости покрыт ожоговыми волдырями, скончался от огня, или задохнулся в едком ядовитом дыму, не в силах выбраться с охватившей пламенем машины.
Вдруг все, словно по команде, повернулись в одну сторону. Навстречу солдатам шел высокий крепыш Саша Бугаев, неся на руках окровавленного водитель-механика. «Нашел, все таки брата!», - подумал Никитин, - «живого бы…» Но что это?... Сквозь пыль показалось ребятам, будто Колькино тело стало намного короче и лишь ближе увидали, что у него оторваны обе ноги чуть выше колен. Из ран текла кровь, легкой пульсирующей струйкой стекая по оголенной кости. Осколки, мелкие и большие, впились в тело, а на том месте, где некогда находились глаза, сейчас кусками свисало окровавленное темное мясо. Но все-таки брат еще был жив: иногда слышались приглушенные стоны и хрипы тяжелораненого бойца, исходящие, как казалось, не изо рта, а откуда-то изнутри обезображенного войной тела. Ему перетянули ноги выше отрыва жгутами, чтобы остановить кровь. Но так, как кровь пульсирует и давит на жгут, вызывая, тем самым, нечеловеческую боль, он пытается сам развязывать жгуты и спускать кровь, облегчая этим свои страдания. Подоспевший ефрейтор-медик колет раненному бойцу «промедол», избавляя от болевого шока. Но лекарство, обычно действующее моментально, не оказывает на Николая должного действия: он плачет, стонет, корчится от боли; снова и снова пытается развязать, или хотя бы ослабить жгуты.
- Еще давай «промедола»! Коли! Не жалей!, - кричит медику возбужденный до предела Сашка, удерживая непослушные руки брата.
Следует укол за уколом, но шок не проходит, обезболивание не наступает…
- Что за черт! Дай сюда сумку!
Вынув из нее полиэтиленовую ампулу, Сашка раскручивает головку с иглой и выплескивает жидкость себе на язык. Внезапно лицо его меняется, глаза становятся удивленно-дикими; он оглядывает ребят и заикаясь, не своим голосом произносит, -
- Вода…Это же вода, братцы…Обыкновенная вода…
Пока все приходили в себя от услышанного, Бугаев в один прыжок оказался возле побледневшего ефрейтора-медика и сваливши его на землю, начал душить.
- Где «промедол», сука?! Где «промедол», гад!!! Где?! Я убью тебя, козел вонючий, если брат умрет! Слышишь, ты… Убью!...
- Я не знаю, правда ничего не знаю, - хрипел медик, хватая открытым ртом воздух, - Клянусь!...
Пришедшие в себя солдаты набросились на разъяренного Сашку, оттаскивая его от полуживого ефрейтора. Шутка ли, так и задушить намертво не долго…
Правду говорил ефрейтор… Нет, не мог он знать, одно призывник Никитина, недавно вступивший на афганскую землю, как впрочем и большая часть полка, о всех гнусных преступлениях, творящихся здесь. О том, что «умудренные войной» некоторые медики-подонки, имеющие определенное количество «промедола», или кололись сами, балдея от сильнодействующего наркотика, или продавали его заядлым наркоманам, получая взамен афганские деньги либо чеки. Вместо лекарства наливали в полиэтиленовую ампулу обыкновенную воду и, в случае ранения на боевых операциях, этот поддонок вводил ее пострадавшему бойцу. Естественно, раненному это не помогало. Болевой шок не проходил, обезболивание не наступало и солдат умирал… Дико, нелепо, страшно…
Из многочисленных ампул, с лекарством оказались лишь несколько штук, - в остальных была вода. Правда, у ребят нашлись еще немного ампул «промедола» с индивидуальной медицинской аптечки, которая должна быть у каждого бойца, но которой так часто им не достает.
Пока разбирались с ефрейтором и искали лекарства, совсем забыли за раненного товарища. А Николай, тем временем, перестал стонать. Жгуты были развязаны и лежали рядом с ним в луже вытекшей с ран густой крови. Некогда крепкие борцовские руки безжизненно раскинулись поперек изуродованного тела – словно солдат хотел в последнюю минуту жизни объять это огромное голубое небо. Сергей еще долго, наверное всю жизнь, будет помнить эту страшную сцену: Два Бугаева…Два брата…Мертвый и Живой… Сашка стоит на коленях у изголовья Кольки и громко рыдает. Большие слезы катятся по грязным, вымазанным сажей и кровью щекам, - он их не вытирает. Сжатые кулаки то поднимаются к небу, то бессильно падают на грудь мертвого брата. Все стоят молча, опустив головы. Никто не утешает Сашку, - понимают, - не время.
Да, на всю жизнь запомнит Сергей эти душераздирающие рыдания и срывающийся на крик голос Сашки Бугаева:
- Брат! Брат!! Брат!!!
Будь ты проклята, война, во веки веков!

Глава 5
«Возгремел на небесах Господь,
И Всевышний дал глас Свой,
Град и угли огненные,
Пустил стрелы Свои и рассеял их,
Множество молний, и рассыпал их»
( Псалтырь. Псалом 17 )

- По машинам! Всем приготовиться для огневого удара!, - словно лезвием резанула ушные перепонки команда лейтенанта Шнайдера, исполнявшего в этой операции обязанности командира роты., - Быстрее, быстрее…Заряжайте боезаряд! Да шустрее, вы, черти!
Сергей понял, что прежде, чем рота войдет в кишлак, жидкоусый принял решение обстрелять с бронемашин засевших там душманов, чтобы как можно меньше подвергать опасности личный состав. Но ведь в кишлаке могут находиться ни в чем не повинные женщины, старики, дети… Это что же, всех разом под одну гребенку на тот свет?! Никитин содрогнулся, представляя себе новые растерзанные жертвы, но приказ командира – закон для подчиненного и его нужно беспрекословно выполнять, - так учили в доблестной Русской Армии. Все же Сергей решил сообщить Шнайдеру о вероятном нахождении в кишлаке мирных жителей, заметив при этом, что расстреливать в упор женщин и детей было бы невероятно жестоко.
- Жестоко?!, - взорвался жидкоусый лейтенант и в его глазах сверкнула искра злобы, - А ты это видел?, - он указал на сложенные в ряд трупы царандойцев и экипажа БМП, - Это не жестоко, а? И кого ты называешь «мирные жители»? Жен бандитов, которые то и дело ждут момента, чтобы размозжить с «БУР» твою глупую башку; или детей, подсыпающих яд в колодцы с водой перед приближением наших войск ?!...
Шнайдер внезапно замолчал и лишь по его щекам, играющими мускулами скул, было видно, что он находится в сильном эмоциональном возбуждении. Его лоб покрылся испариной и выпуклыми багровыми венами, пульсирующими венозной кровью. Несколько секунд офицер и солдат стояли молча, глядя друг другу в глаза, и когда Шнайдер заговорил снова, голос его стал более спокойный, - видимо лейтенант взял себя в руки.
- Это война, Никитин…А каждая война по своему жестока. И не время здесь, перед убитыми товарищами, говорить о милосердии. Мы – солдаты, нас учили воевать, а не раздавать сентиментальности…
- Вы знаете, товарищ лейтенант, - задумчиво произнес Никитин, - мне иногда кажется, что даже местное население не признает нас…Ненавидит… Может эта война чья то нелепая ошибка? Может не стоило вовсе вводить сюда войска, где каждое дерево, каждый камень испытывает к тебе ненависть, где…
- Хватит!, - резко оборвал откровения солдата жидкоусый, - Много больно знаешь, салага…Не нашего с тобой ума это дело… Есть Партия, есть правительство…Им виднее…Или в «особый отдел» захотел? А ну кру-у-гом! В машину бегом марш! Знаток…
Через минуту БМП нещадно палили по кишлаку и от этого над ним повис серо-коричневый, густой туман. Сергей не слышал предсмертных стонов и пронзительных криков стариков и женщин; не видел разорванные на куски детские тела и склонившихся над ними рыдающих обезумивших матерей, но всем своим телом, до последнего нерва, непредсказуемо остро чувствовал вину перед этими людьми, чья вина заключалась лишь в том, что они родились в этой несчастной, раздираемой войной, стране. Не перед душманами, нет. Они враги. И с ними надо бороться. А чем провинились эти женщины, убаюкивающие на руках своих младенцев; или дети, беззаботно играющие во дворе дома с самодельными тряпочными игрушками? Ужель тем, что являлись женами и детьми врагов?!
Едва стихли последние залпы башенных орудий и немного развеялось от пыли небо над расстрелянным кишлаком, мотострелковая рота ворвалась на еще дымящиеся от взрывов, искалеченные снарядами улицы.
Первое, что бросилось в глаза, был большой серый камень, из-за которого испуганно выглядывали головы женщин и стариков в чалмах. Одна женщина стояла на четвереньках, низко опустив голову, словно молилась Аллаху, прося у него защиты от огненного смерча. Но снаряды не подчиняются Богам… Так и осталась стоять она, сраженная осколками, в мертвой, сгорбленной позе, отдавая Богу свою последнюю дань…
Среди разорванных человеческих тел – парившего кровавого месива, - шли дети и старики: кто протягивал навстречу солдатам обрубки рук, с висячими на одних сухожилиях безжизненными, посиневшими кистями; кто держал на руках обезглавленные, изрытые осколками, тела родственников, не успевших спрятаться от обстрела… Возле полуразрушенного дувала стояла молодая женщина с грудным ребенком, запеленатым в цветастый платок. У женщины не было ноги. Точнее ступни. Вместо нее торчала оголенная почерневшая кость со следами бурых пятен крови. Женщина одной рукой упиралась на забор, другой же прижимала к себе маленькое, родное существо. Она что то кричала и крупные слезы катились по ее некогда красивому молодому лицу. Увидев это, Никитин схватил женщину на руки и в сердцах закричал, обращаясь скорее к себе, нежели к проходившим рядом бойцам:
- С кем же мы воюем, мужики?!! С кем?!!!
Подбежавший прапорщик Петренко с округленными, пьяными от наркотика глазами, рванул солдата за грудки, - не обращая внимания на плачущую женщину и младенца, - и злобно прошипел Сергею прямо в лицо:
- Ты шо, урод, панику разводишь! Быстро отдай ее санинструктору и марш прочесывать кишлак! Защитничек х…ев!
Обстрел зенитными орудиями натворил немало беды в кишлаке: тут и там стояли закопченные, полуразрушенные дома, глядящие пустыми глазницами окон на дымящиеся от взрывов снарядов искалеченные улицы; многочисленные виноградники – краса и гордость любого афганского кишлака – теперь, посеревшие от дыма и пыли, были безжалостно раздавлены обвалившимися кусками глиняных стен дувалов; во дворах, в предсмертных судорогах подыхали раненные овцы, собаки, куры… Где-то невдалеке слышались автоматные очереди и глухие хлопки гранатометов, - видимо не все душманы смогли уйти с осажденного кишлака в горы. Никитин бежал рука об руку с Володей Старовойтовым, который нещадно палил с автомата в разные стороны, словно за ним гнались, по меньшей мере, с полдюжины разъяренных «духов». Сергей не стрелял. Да и много ли настреляешь со снайперской винтовки, недавно выданной ему командиром в обмен на автомат. Зато теперь рядовой Никитин назывался звучно и по армейски романтично, - снайпер, - и очень гордился этим.
Возле одного дома, вход которого был завален обвалившейся крышей, ребята нос к носу столкнулись с Кабановым, волочившим за шаровары испуганного пожилого душмана, который мыча что-то непонятное на своем языке, отчаянно хватался руками за землю, оставляя пальцами на ней глубокие борозды.
- А, салаги…,- произнес сержант, увидев Никитина и Старовойтова, - очень, очень кстати… А ну, держите эту душманскую падлу – один за руки, другой за ноги, да покрепче… Сейчас казнить его будем.
С этими словами Кабан достал штык-нож и резко полосонул им по халату плененного им душмана.
- Знаете, чем отличается мерин от жеребца? – внезапно спросил Эдик у оторопелых солдат. И тут же сам ответил: - Мерин – это тот же жеребец, только кастрированный. Без яиц, значит. Так вот, с этого «духа» мы сейчас будем делать мерина. Понятно, салаги?
Сержант уже наклонился над жертвой, чтобы привести в исполнение свой страшный приговор, как вдруг во двор дома вбежал запыхавшийся лейтенант Шнайдер, размахивая пистолетом, словно дирижерской палочкой.
- Кабанов…Никитин…Старовойтов? Что вы тут делаете? – сходу бросил жидкоусый, оглядывая группу солдат. – А это еще кто такой? – он указал взглядом на лежащего в порванном халате, смертельно бледного душмана.
- Это… Мы это… «Духа» в плен взяли, товарищ лейтенант, - промямлил Кабан, спешно пряча в ножны штык-нож.
- Молодцы, ребята, - улыбнулся Шнайдер, глядя на поверженного врага. – Старовойтов, займитесь пленным, а вы, сержант, вместе с Никитиным, осмотрите крайние дома. Приказ ясен? Выполняйте! Только будьте осторожны, в домах могут прятаться душманы.
Эдичка шел разгневанный. Еще бы! Ведь ему помешали совершить желанный акт возмездия, от которого и на душе, может быть, полегчало бы. Так иногда бывает у садистов: места себе не находят, маются, теряют сон, аппетит – пока не найдут определенную жертву, над которой можно вдоволь поглумиться и потом, в конце концов подписать ей смертный приговор. Говорят, садизм – это болезнь и ее нужно лечить. Но замученных садистами людей уже не вылечишь никакими лекарствами. Пойдите, спросите у родственников потерпевших, куда нужно отправлять садистов: б больницу или на эшафот? Ответ, думается, будет однозначным.
Дом на окраине кишлака встретил солдат высокими стенами. Он почти не пострадал от бомбежки и от этого был более опасен, чем его собратья в центре. Никитин шел впереди, прижимаясь как можно ближе к дувалу. За ним следовал мрачный Кабанов, держа наперевес автомат с опущенным предохранителем. Вот и ворота. Они, как и ожидалось, заперты. Эдичка громко начал стучать прикладом, создавая вокруг себя такой грохот, что, если бы в доме находились душманы, то подумали бы о начавшемся новом артобстреле русских. Да и сами солдаты могли бы стать прекрасной мишенью для вражеского снайпера.
Через некоторое время ворота открыл дедушка – бабай с глубокими морщинами на старческом лице, но увидавши солдат в советской форме, попытался тут же ее закрыть, быстро, взволнованно повторяя:
- Душман нис…душман нис…
Но не тут то было! Сержант с силой оттолкнул старика от ворот и когда тот попытался вновь преградить путь в дом, хладнокровно, словно этим занимался всю жизнь, ударил металлическим торцом приклада бабаю в висок. Старик взвизгнул и округлив глаза медленно начал оседать на землю. Изо рта появилась тоненькая струйка крови…
- Ты что, гад, сделал?! – взорвался Никитин, потрясенный жестокостью сержанта, - Ты же убил его!
- Заткнись, - прошипел Кабан, - не твое собачье дело. Они нас, мы – их, понял? Он сам виноват, нечего было вставать на пути. А потом, кто его знает, может пульнул бы сзади нам в спины.
- Так он же безоружный, Эдик, дряхлый дед! Что он нам мог сделать?!
- Не распускай нюни, сопляк. Лучше пошли, осмотрим дом, - и развернувшись быстро зашагал к приоткрытой входной двери. Внезапно Сергею показалось, будто в пространстве между дверью и стеной промелькнула чья-то легкая тень. Видимо, Кабанов тоже это заметил, так, как настежь открыв ногой дверь начал нещадно палить по комнате. Когда дым немного рассеялся и пыль от глиняных стен улеглась, солдаты зашли внутрь помещения. В углу сидела молодая афганская девушка и с ужасом в глазах смотрела на вошедших в комнату непрошенных гостей. Черные, как смоль волосы ее были распущены, а легкое серое платьице едва-едва скрывало загорелую девичью грудь. С первого взгляда, девушке было лет девятнадцать – двадцать, но внимательно приглядевшись к детскому, остроносому лицу с большими нежными губами, понимаешь, что она еще по сути дела, ребенок. Но удивительней всего было то, что девушка не получила ни одной царапины, тем более ранения, хотя Кабан так дотошно обстреливал ее комнату. Воистину: рождена в рубашке!
- Кого я вижу? О, мадмуазель…- язвительно начал, придя в себя, чернявый сержант. – Как вас звать, солнце? Джоконда? Мона Лиза?... Или как нибудь еще?...Вот это действительно подарок Аллаха! Упускать такую возможность было бы идиотством, правда, Сергунчик? – он медленно начал подходить к испуганной девушке, а та, в свою очередь, плотнее прижималась к глиняной, в выбоинах от пуль, стене. – Сейчас мы поразвлекаемся, солнышко, - блажал Кабанов, тучей надвигаясь на беззащитное существо. – Подумать только, ни разу в жизни не трахал иностранок…А тем более азиаток…Говорят, они очень слабы на передок…Ну это не трудно проверить, так же, Серега?
Эдичка говорил, сопровождая свою речь пошлыми словечками, а Сергей все осознанней чувствовал, как жгучая ненависть к этому наглому, самодовольному, готовому пойти на любое, даже гнусное преступление, сержанту, быстро заполняет его душу. Неужели он, Серега, воспитанный в духе любви и сострадания к ближнему; вскормленный молоком матери, которая никогда не признавала насилия, будет спокойно смотреть, как этот, одурманенный от власти садист начнет измываться над невинной жертвой. А если бы вместо этой девушки была Наташка? Его Наташка?!
Никитин до боли в зубах сжал челюсти и когда Кабан попытался сорвать с девушки платье, громко передернул затвор винтовки, загнав патрон в патронник. Эдичка вздрогнул, словно от электрического тока, услышав знакомый каждому бойцу, металлический звук. По его лицу прошла испуганно-зловещая тень и, оставив девушку в покое, он медленно начал приближаться к нацелившему в него черный ствол СВД, солдату. Когда между ними оставалась пара шагов, Кабанов неожиданно остановился и произнес сдавленным голосом, глядя в упор на Никитина немигающими, полными ненависти и животного страха, глазами:
- Ты кого защищаешь, дурак? Их? Они же наших пацанов убивают, никого не жалеют! Ты вспомни Кольку Бугаева, Женьку Пефти…Их кто ни будь пожалел?
- Мы тоже убиваем, Эдик, - стараясь казаться спокойным, хотя внутри все еще кипело, твердо ответил Сергей, не спуская глаз с сержанта, - На то и война… Но мы не насильники и не садисты, понял?!! Нам никто не давал права издеваться над людьми, а ты…
Сергей не успел договорить, так, как Кабанов, сделав стремительный выпад вперед, со всего размаха ударил его в нижнюю челюсть. Комната внезапно поплыла перед глазами и Никитин, не удержав равновесия, рухнул на сырой, земляной пол. В то же мгновение, чернявый сержант всей своей массой набросился на оглушенного товарища и, не давая ему прийти в себя, нанес серию тяжелых ударов. Но Никитина было уже не так просто одолеть – от рождения крепкого, выносливого парня, к тому же подогретого болью и ненавистью поражения… Ловко увернувшись от очередного «дембельского» удара, Сергей, в свою очередь, улучшив момент, сильно пнул озверевшего Кабана ниже пояса. Эдичка пронзительно вскрикнул и, схватившись за ушибленное место, отскочил в сторону. Тут он, видимо, вспомнил о болтающимся на поясе автомате – и коварная улыбка скользнула по его лицу… Но выстрелить сержант не успел. Пуля, метко пущенная Никитиным ( благо, падая, Сергей не выронил винтовку из рук) пробила Кабанову череп, оставив на переносице небольшую кровавую точку. Афганская девушка, до того с ужасом наблюдавшая жестокую сцену бойни двух советских военнослужащих, разразилась истерическим плачем, как только мертвое тело одного из солдат глухо упало к ее ногам. Стараясь не слышать истерику девушки, Никитин плотно зажал ладонями уши и бессильно опустился на колени возле тела убитого им «дембеля». Нет, он не хотел убивать Кабанова, все получилось как-то неосознанно, само собой. Может быть, именно в эти минуты, минуты смертельной опасности, у человека пробуждается природный инстинкт самосохранения и дальнейшие его действия уже не подчиняются командам головного мозга. Может быть…Может быть…Боже, какой же здесь в душах солдат и офицеров творится разлом. Как меняются и ломаются тут люди…Зачем? За что?? За что нам всем дан этот Афганский разлом???
Возле прибывшего транспортного вертолета МИ-8 , именуемого в будничном армейском лексиконе – «вертушкой», толпились запыленные бойцы, загружая в черное отверстие бронированного люка убитых и раненых товарищей, когда к ним подошел мрачный Сергей Никитин, на плечах которого безжизненно свесив громадные ручищи, лежал мертвый сержант Эдуард Кабанов. Но никто даже не обратил внимание на подошедшую страшную пару; никто не обмолвился словом, - лишь только жидкоусый лейтенант Шнайдер, измерив Сергея долгим, печальным взглядом, едва заметным кивком головы указал солдату отнести убитого бойца в вертолет. Ужасная штука – война…
* * *
Ужасная штука – война… Здесь стираются на нет грани между добром и злом, подлостью и человечностью, любовью и ненавистью… Смерть воспринимается, как нормально-естественное, даже обязательное явление, без которого ни один бой, ни одна операция обойтись просто не могут. И если, иногда, по радиосвязи не звучит взволнованный голос радиста: «Сосна, сосна, я береза…Есть 021, пришлите вертушку…», всем это кажется чудом, чем-то сверхъестественным, неправдоподобным, но в подсознании все же пульсирует пропитанная войной мысль: «Не может такого быть?! Должны же быть хоть раненные?!» Ужасная штука – война!

Глава 6
«Боже! Не премолчи, не
Безмолствуй, и не оставайся
В покое, Боже!»
( Псалтырь. Псалом 82 )

Вот уже несколько недель мотострелковый полк жил обычной будничной армейской жизнью. Почти ежедневные тактические занятия сменялись редкими боевыми выходами в кишлаки, а их, в свою очередь, сменяла нуднейшая все полковая политучеба. Личному составу порядком надоело однообразие бытия, но все-таки больше никто не поговаривал о военных действиях. У всех еще свежи были в памяти кровавые события прошлого месяца и новых жертв, понятно, не хотелось никому.
Никитин, оставшийся без своего «шефа» сейчас имел больше личного времени для собственных нужд и хотя другие «дембеля» иногда заставляли его что-то делать, но все-таки не так, как Эдичка, - ведь у них были свои «подшефные». О погибшем сержанте никто не вспоминал – словно и не было такого в роте, хотя Сергея все время не покидала мысль о том, что рано или поздно командир спросит его о Кабанове. Но шло время, командир молчал и Никитин понемногу начал успокаиваться. Все же тяжелый камень убийства непомерным грузом висел в его душе, больно сжимая сердце, и иногда, по ночам, глядя на пустую, небрежно застеленную кровать «дембеля», у него до колики сжималось сердце, а перед глазами всплывало мертвое лицо сержанта с маленьким кровавым отверстием на переносице.
Сашка Бугаев, после смерти брата, стал совсем на себя не похожий. Не разговорчивый раньше, он теперь вообще стал молчаливым и замкнутым, местами даже агрессивный. Он часто уходил куда-то один, подолгу пропадая из расположения, наводя тем самым панику среди офицеров и сержантов. Шутка ли дело, прибьют где-нибудь – и поминай, как звали. Когда наступала ночь и рота, сделав очередную вечернюю поверку, ложилась спать, Бугаев садился на кровать брата и тихо плакал, поглаживая руками то подушку, то простыню…
Мишутка Соловей как-то высказал мнение о небольшом помешательстве Сашки, но на него все так зашипели, что Соловей быстро ретировался и больше не пытался никому навязывать свои мысли.
Боевая тревога, прозвучавшая глубокой ночью, в момент сбросила мотострелков со своих кроватей. Наспех одеваясь, хватая оружие и подсумки с боеприпасами, сонные, помятые солдаты спешно выбегали на небольшой земляной плац невдалеке от расположения палаток. Ночь была светлая – на небе висел огромный диск полной луны, освещая своим матовым светом лица выстраивающихся в шеренги бойцов. Никто толком не понимал, что же произошло, хотя у каждого в душе крепла уверенность о начинающихся вскоре каких-то далеко немаловажных событиях. Когда полк, ежась от ночной прохлады, спешно построился на плацу, к недоумевающим внезапным ночным подъемом воинам подошла группа офицеров во главе с командиром полка – подполковником Медведевым. Пожилой офицер, с самого первого дня воевавший в Афгане, кавалер двух орденов Красной Звезды и прочих боевых наград – Игорь Владимирович Медведев устало вытер ладонью лоб и не спеша оглядев гудящий, словно пчелиный рой личный состав, громко, во всеуслышание произнес:
- Товарищи бойцы! Поступил приказ военного руководства о срочной переброске нашего полка из района Баграм на новое место дислокации. Поэтому прошу вас, соблюдая армейскую дисциплину, незамедлительно начать приготовления к маршу. Командирам батальонов, рот и взводов проконтролировать погрузку личного состава. Выезд в 6.00. часов.
Обширный палаточный городок начал таять на глазах: снимали брезентовые палатки, установленные, казалось, на века; складировались в бронемашины и грузовики разобранные предварительно двух ярусные кровати; сухие пайки в коробках; цинки с боеприпасами; сигнальные ракеты; гранатометы. И уже к пяти часам утра, - даже раньше назначенного командиром полка срока, отбывшего расположения мотострелков осталась лишь внушительная куча мусора, вперемешку с консервными банками, теперь одиноко лежащая невдалеке от приготовленных к дальнему маршу машин. В процессе погрузки Никитин осторожно поинтересовался у прапорщика Петренко, куда же все-таки перебрасывают полк, на что тот возбужденно ответил коротким:
- Приедем – узнаешь!
Но от солдата, как известно, ничего не утаишь и вскоре весь полк знал, что колонны направляются в ущелье Панджшер для ведения боевых действий против душманов и примкнувшим к ним наемников. По сигналу светло – зеленой ракеты колонны бронемашин со спрятанными под тяжелой броней десанта солдатами, медленно поползли на запад.
Ехали с большим настроением. Чувствовалась энергия, вдохновение и даже какая-то радость личного состава мотострелкового полка, что наконец-то однообразная, порядком надоевшая лагерная жизнь кончилась и теперь впереди их ждет что-то новое, неизведанное. И хотя в сердце иногда закрадывалось чувство страха и тревоги перед неизвестным будущим, но начавшиеся, все-таки перемены в жизни моментально затмевали все негативные факторы.
Так, день за днем, длинная колонна людей и техники проходила по истерзанной гражданской войной земле Афганистана, располагаясь на ночевки в попутных кишлаках, жители которых встречали советских солдат недобрыми, испуганными взглядами, - пока, наконец, измотанный дальней дорогой мотострелковый полк не начал входить в ущелье Панджшер – конечный пункт намеченного маршрута. Чем дальше по ущелью проходила военизированная колонна, тем четче вырисовывались картины прошедших здесь в недалеком прошлом кровавых сражений. Больше всего ребят поразило разнообразие подбитой техники на дорогах и обочинах: вертолетов с поломанными лопастями пропеллеров; обгорелых скелетов грузовых машин, подорванных минами; раскуроченных от взрывов БТР, БМП; безжизненно стоящих то без гусениц, то с раскуроченными от снарядов башнями танков; самолетов с прошитой пулями обшивкой… Выведенную войной из строя технику сбрасывали в пропасть, освобождая, тем самым, путь для продвижения колонны. Все скалы и подбитая техника были исписаны афганскими иероглифами: «Зачем вы сюда пришли?», «Вы здесь найдете смерть!», «Убирайтесь назад, в Россию!», и так далее… (Туркмены, узбеки, таджики читали по афгански), а на вздутой от огня броне, вдобавок ко всему, белой краской были нарисованы свастика, знак равенства и серп и молот… Пока колонна шла по ущелью, она неоднократно подвергалась незначительным нападением душманов, прятавшихся где-то в скалах, но мотострелки с достоинством отвечали «духам» своими орудийными залпами с БМП, пулеметными очередями; помогали так же вертушки. Как бы то ни было, но за время марша полк не потерял ни одного бойца, - не было даже раненных.
На место дислокации колонна прибыла далеко за полночь. Это была угрюмая местность, поблизости кишлака Руха, затерявшаяся между отвесных скал ущелья Панджшер.
Панджшер – ущелье пяти львов – так дословно переводится на русский язык название местности, где находился сейчас мотострелковый полк подполковника Медведева. В том ущелье заправлял отпетый бандит Ахмад Шах Масуд, в свое время окончивший в Советском Союзе военную академию. Офицер, очень образованный и эрудированный, но тем не менее беспредельно жестокий. Он прекрасно знал местность, умел быстро и четко ориентироваться на ней в любое время суток, а полученные в академии знания стратегии и тактики ведения боя, применительно для своей местности, давали ему огромные преимущества перед неопытными и надлежащим образом еще необученными к ведению боев в горной местности, бойцами Красной Армии. Ахмад Шах Масуд быстро завоевал популярность среди бандитов высокими знаниями и жестоким характером, не щадящим никого, - будь то ребенок, старик или женщина, кто перешел на сторону новой власти. Он держал в руках большинство кишлаков, а также Алмазные прииски, которые советские войска, как ни старались, отбить у Ахмад Шаха не смогли. Лишь изувеченные трупы молодых парней ежедневно доставлял на Родину «черный тюльпан»…
Зверствам душманов и наемников не было предела. Они хладнокровно, изощренно измывались не только над афганскими активистами – партийными работниками, учителями, старостами, но и над теми, кто помогал или сочувствовал новой власти. Своим жертвам бандиты распарывали животы, вытягивали внутренности и в образовавшееся опустошенное кровавое нутро засовывали, предварительно отрубленные головы «неверных». Но это была далеко не самая страшная казнь… Наиболее активных сторонников новой власти ждала более мучительная, ужасная смерть. Им надрезали по талии кожу ножом и стягивали, как чулок, на голову, завязывая сверху на узел веревкой, тем самым устраняя доступ воздуха в легкие. И жертва, будучи еще живой, в невероятной боли, издавая нечеловеческие звуки, задыхалась в собственном колпаке… Детишкам, которые учились в школе, бандиты в чалмах отрубали на правой кисти пальцы, чтобы они не могли писать, предупреждая: «Если еще будут учиться, то отрубят пальцы и на левой кисти». Но, несмотря на эти зверства, дети все равно учились и писали левой рукой.
Ущелье Панджшер несколько раз переходило из рук в руки: то его занимали советские шурави, оставляя, впоследствии, афганскому царандою; то, разгромив «зеленых», им овладевали душманы, творя насилия и беззакония по отношению к местным активистам. И снова, в который раз, советским солдатам, ценою собственной жизни, приходилось заново отвоевывать ущелье и поддерживать порядок, пока в Панджшнре более-менее не закрепиться новая власть. Так и продолжалось бесконечно эта кровавая карусель, принося, с каждым новым своим витком, многочисленные новые жертвы.
На следующий день, пока полк занимался сооружением палаточного городка, батальон, в котором находилась и рота капитана Пронина, отправили вдоль по ущелью, к Алмазным приискам, осматривать местность. Решили так: батальон следует по ущелью, а два взвода пойдут по горам, чуть впереди, - прикрывая его от внезапного нападения душманов с гор. В прикрытие вызвались первый взвод старшего лейтенанта Иващука и второй – лейтенанта Шнайдера. Старшим групп назначили Иващука. После незначительных приготовлений, взяв с собой самое необходимое, - сухие пайки, оружие, боеприпасы, - два взвода выступили в опасный рейд… Идти было нелегко, - все-таки не по бульвару шагать, - и чем дальше уходили бойцы в горы, тем все тяжелее и тяжелее приходилось еще не закаленным войной ребятам. Громадные вещмешки много килограммовой ноши до боли вдавливали лямками в плечи; неприятно ныли ноги, а от постоянных подъемов и спусков легким не хватало кислорода. «Молодые», как обычно, тащили на себе еще и «дембельское» снаряжение. По горам шли след в след за сапером, боясь отступить в сторону от «ниточки», чтобы случайно не подорваться на мине-ловушке, - иначе взорвешься сам и пострадают рядом идущие товарищи. Никитин шел между двумя солдатами – Мишей Пеньковским и Альгисом Муляускасом. Пеньковский то и дело поворачивал к Сергею свою потную физиономию, весело подмигивая, словно хотел сказать: «Ничего, браток, прорвемся!», и от этого, на первый взгляд незначительного внимания, Никитину становилось легко на душе. Толстый латыш-черпак шел сзади пыхтя и ухая, словно паровоз, иногда, боясь оступиться с узкой тропы, хватался руками за Сергеев рюкзак. Солдату едва хватало сил удерживать равновесие, чтобы не загреметь в пропасть вместе с этим краснощеким придурком. К вечеру обе группы прикрытия вышли на условленное место, где, как было ранее договорено, должны встретиться с идущим по пятам батальоном. Только тут, впервые за весь мучительный от рейда день, сделали долгожданный привал и начали располагаться на ночь, предусмотрительно выставив дозоры. Поступившая команда привести себя в порядок и приготовиться к принятию пищи не возымела должного эффекта на личный состав. Измотанным бойцам было не до еды. Хотелось скорее упасть и расслабиться, напрочь не думая ни о чем, - балдея от предоставленного отдыха, закрыть глаза и уснуть.
- Серый, Се-рый, ты что, спишь уже, что ли? – услышал Никитин сквозь приятную дремоту девичий голос Мишутки Соловья. – Спишь, что ли, спрашиваю?
- А то ты сам не видишь, балбес. Ну что тебе еще надо?
- Слушай, Серега, - оживился Пеньковский и почти в самое ухо громко, с выражением зашептал:
- «В Афганистане я служу
И в рейды каждый день хожу.
Вблизи Панджшнр – душман мильон
И в рейд уходит батальон…»
- Ладно, ладно, Мишутка, - внезапно оборвал поэта Никитин, - В другой раз прочтешь свое творение, а то нашел время стишки писать! Ложись лучше отдохни, неугомонный…
- Хорошо, - пожал плечами Пеньковский, - В другой раз, так в другой раз, - и уместился рядом с Сергеем, положив голову на свой утоптанный солдатский вещмешок. Но долго спать ребятам не пришлось…
- Ромашка, Ромашка, я –Сосна, прием…Как слышно? Прием…По сообщению местных сарбозов ваш батальон разбит в малом ущелье вооруженными «духами»…Срочно спускайтесь с гор в ущелье выносить убитых и раненных… Координаты… Высылаем вам в помощь живую силу и технику. Как поняли? Прием…
Это внезапное, страшное известие, переданное полковым радистом по радиосвязи, заставило оба взвода прикрытия прийти в недоумение. Как могло случиться, что батальон подвергся обстрелу душманов, а они, обеспечивающие его безопасное продвижение по ущелью, не слышали даже выстрелов? Неужели взвода ушли по горам настолько далеко, что невозможно было услышать канонаду разыгравшегося боя? И почему молчала батальонная рация, не взывая о помощи?.. Тысяча «почему», словно молотком, стучало в висках ошарашенных бойцов. Тысяча вопросов, на которые пока никто не находил ответы… Лишь позднее, чудом оставшиеся в живых солдаты и офицеры, рассказали о постигшей их батальон беде… А произошло вот что. Когда взвода Иващука и Шнайдера отправились в рейд, батальон не спешил продолжать путь по ущелью. Все, почему то, были уверены, что группы прикрытия далеко уйти не могут, - трудности в движении доставляли горы. А тем более имелась надежная радиосвязь, которой, при необходимости, вполне можно было воспользоваться, связавшись с полком или ушедшими в горы взводами. Поэтому никто не торопился, предоставляя возможность подольше отдохнуть личному составу. Когда же, все-таки, батальон выступил, с момента ухода группы Иващука прошло уже более полутора часов…По ущелью шли не спеша, с частыми, продолжительными остановками, даже не подозревая, что группы прикрытия ушли далеко вперед и, если, не дай бог, случись заваруха, взводы Иващука и Шнайдера могут не услышать вступивший в бой батальон. И хотя есть рация по которой можно вызвать помощь, но именно ее, в первую очередь, стараются вывести душмана из строя – лишить главного – связи с основными силами. К несчастью, так все и произошло… Едва батальон сделал очередной привал в малом ущелье, с близлежащих скал внезапно прогремели выстрелы. В первые же секунды были убиты комбат, многие офицеры и прапорщики (знают же, гады, что для быстрой победы достаточно «обезглавить» войско), а также метким выстрелом с гранатомета взорвана полевая радиостанция вместе с радистом. Оказавшись зажатым со всех сторон «духами», без должного командования, на небольшом открытом пятачке между отвесных скал, батальон был прекрасной мишенью для врагов, косивших непрерывным огнем почти не сопротивлявшихся советских бойцов. Ждать помощи было неоткуда. Оставалась, правда, надежда на сигнальные ракеты, но их, к сожалению, не увидели ни группа Иващука, ни, тем более, оставшийся в Рухе полк… Кровавый пяточек расстрелянных тел увидали, случайно оказавшиеся здесь, два афганских солдата – сарбоза, имеющие рацию. По ней и связались они с командованием полка, объяснив обстановку.
Спускались с гор молча. У всех было подавленное настроение. До боли ныло сердце. Еще бы! Предстояло идти в ущелье и собирать трупы своих ребят, которых каждый хорошо знал не только в лицо: с кем вместе ели, спали, несли боевое дежурство, мечтали о любви, вспоминали далеких родных и близких, любимых девчонок… И не удивительно, что у многих солдат на глазах блестели слезы, - слезы скорби и беспомощности что либо изменить. Внизу, у подножья скал, взвода уже ждали прибывшие полковые БМП, на которых, хотя бы там, где можно было проехать по узким тропам, предстояло добраться до трагического места гибели батальона.
Как только бойцы забрались в душный десант и тяжелые машины пехоты не спеша поползли по ущелью, к Никитину, вдруг, подсел Мишутка Пеньковский с какой-то нескрываемой тревогой в глазах.
- Послушай, Серега, - тихо промолвил он, слегка касаясь своей тоненькой рукой локтя друга, - Я хочу тебе сказать кое-что…, - и поймав взгляд Никитина, продолжил: - У меня такое чувство, словно что-то должно случиться…Со мной. Понимаешь? Что-то страшное, Серега…Наверное меня убьют, я чувствую…Вот, возьми на всякий случай тетрадку, тут мои песни – ты знаешь. Это самое дорогое, что у меня сейчас есть. Сохрани, если что…
- Мишка, глупый, ты чего городишь? Черт бестолковый! Хоронить себя собрался? Да мы с тобой жить будем до ста лет, вот увидишь! И никакая душманская блядь не посмеет тебя убить. Ты – поэт, музыкант, ты талантливый парень, а боги любят талантливых и не дадут им погибнуть. Точно говорю! Вот увидишь, когда закончится эта идиотская, никому не нужная война, ты будешь смеяться над своей минутной слабостью и, может быть, напишешь еще одну хорошую песню! А тетрадку я не возьму – зачем брать, чтобы потом снова вернуть тебе. Понятно, Мишка!?
- Понятно… Извини меня, Сергей… Это я так, нервы…, - Пеньковский низко опустил голову и уставился в пол. Больше он не оборонил ни слова, - и так тошно у всех на душе без его мнимых подозрений.
Когда бронемашины остановились, - дальше не пройти, слишком узкие тропы, - уже совсем стемнело и солдаты пошли к месту трагедии пешком, стараясь не потерять друг - друга из виду. Через пару десятков метров наткнулись на первый труп – труп офицера, командира четвертого взвода первой роты.
- Никому не прикасаться к убитым, пока не пройдет сапер, - трупы могут быть заминированы! – услышали солдаты голос старшего лейтенанта Иващука. И в ту же минуту, совсем рядом с Никитиным, прогремел взрыв… Раздался пронзительный, короткий крик, в котором Сергей уловил знакомый голос Миши Пеньковского. «Матерь Божья! Неужели Соловей?»,- пронеслось в голове солдата отчаянная мысль, но как бы то ни было, бросился к раненному бойцу. Это действительно оказался Мишка. Он, видимо, попытался поднять убитого сержанта, чтобы отнести к стоящим невдалеке коробочкам, не услышав предупреждения Иващука; а труп сержанта, к несчастью, оказался заминированным. Пеньковский полусидел- полулежал, схватившись руками за окровавленную грудь и громко стонал, глядя испуганными, полными невыносимого страдания, глазами на подбежавшего к нему товарища.
- Се…Серый… Я же говорил… Я чувствовал, Серега… Но я не хочу умирать… Я не хочу…, - хрипел Пеньковский, хватаясь руками то за разорванную миной грудь, то за гимнастерку Никитина.
- Потерпи, браток, потерпи родной, - умолял раненного бойца Сергей, - Как же тебя так угораздило, Господи!? – и повернувшись, что было сил закричал в темноту:
- Санитара сюда, срочно!
Но спасти солдата было уже невозможно… Несколько раз судорожно дернувшись, рядовой Михаил Пеньковский скончался… Когда подоспевшие товарищи взяли на руки тело бойца, из окровавленной гимнастерки выпала толстая тетрадка в зеленой обложке. Никитин поднял ее и положил за пазуху.
А в это время остальные бойцы подбирали трупы своих сослуживцев, предварительно проверенных саперами. Убитых клали на коробочки штабелями, перетягивали веревками и везли по ущелью на площадку, где мог бы сесть вертолет. На площадке складывали трупы в ряд: офицеров отдельно, прапорщиков отдельно, солдат отдельно. В вертолет ложили по двенадцать человек… Один убитый солдат – Олег Еловец с третьего взвода, водитель-механик коробочки, сидел за АГС, безжизненно свесив голову на грудь. Пуля вошла ему в лоб, смертельно ранив. Так он и остался сидеть, даже мертвый не выпуская из рук гранатомет. В ущелье было холодно, тело закоченело и Никитину, с подошедшим на помощь Сашкой Бугаевым, пришлось нести его к коробочкам так и не распрямив.
Когда солдаты делали очередную ходку за убитыми и раненными, Бугаев, заметив что то, резко остановился, дернул Сергея за рукав и кивая в темноту злобно прошипел:
- Смотри, что делают, суки…
В эту минуту из-за гор показалась луна, осветив ущелье своим матовым светом, и Никитин отчетливо увидел прапорщика Петренко, который склонился над убитым офицером, обыскивая его. Невдалеке от него сидел толстый черпак Муля, рыская, словно шакал, по карманам убитых бойцов. Они хладнокровно снимали с убитых часы, цепочки с крестиками, забирали сухой паек, вытаскивали из карманов чеки. Первым опомнился от дикой сцены мародерства Сашка Бугаев. Он стремительно ринулся к ошарашенному внезапным разоблачением, прапорщику и сильно оттолкнул его в сторону. Никитин, следуя примеру товарища, набросился на Муляускаса.
- Что же вы делаете, гады, - кричал Бугаев, заламывая за спину руки Петренко, - Вы же своих ребят шмонаете! Своих, же, бляди, обворовываете! Да вас к стенке надо ставить – без суда и следствия! Я самолично застрелю тебя, прапор вонючий, и тебя, Муля, «шестерка» х….ва, тоже…
Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы не подоспели бойцы и не растащили дерущихся. Бугаев все не мог успокоиться: он истерически кричал, размахивал руками, посылая в сторону мародеров проклятия, пока, наконец, его не отдернул прибежавший на крики лейтенант Шнайдер.
- Что случилось? – вопрос был скорее адресован стоящему в стороне помятому прапорщику, нежели разгоряченному солдату, - Я вас спрашиваю, что произошло? – повторил вопрос командир взвода, вплотную приблизившись к Петренко.
- Нервы сдали у «салабона», лейтенант…Совсем свихнулся парень – успокаивать пришлось…Показалось черте что, видать, и налетел, как коршун, чуть не убил, псих. Его вообще брать не стоило на операцию, - ведь видели все, что после смерти брата он немного тронулся…
- Не тронь брата, паскуда! – взорвался Бугаев, пытаясь вырваться из рук удерживающих его ребят. – Товарищ лейтенант, он же вместе с Муляускасом «шмонал» убитых! Я не вру, честное слово не вру, вот Никитин подтвердит, он тоже это видел…
- Да, это так, - отозвался до этого молча стоящий в стороне Сергей. – Правду говорит Сашка. Они действительно обыскивали убитых и я подтверждаю его слова.
Шнайдер вопросительно взглянул на Петренко и перевел взгляд на стоящих рядом солдат.
- Ладно, разберемся по прибытию в Руху, - коротко бросил он и развернувшись зашагал прочь.
Позже, уже находясь в расположении полка, Никитин узнал, что Сашу Бугаева отправили в госпиталь, в Кабул, поставив ему диагноз – нервное истощение. А его самого, вместе с несколькими солдатами – очевидцами мародерства прапорщика, решили разбросать по «точкам» для прохождения дальнейшей службы…
Ночь прошла быстро. На востоке забрежжил рассвет и ужасная картина боя предстала перед солдатами во всей своей чудовищной действительности. Везде валялось разорванное обмундирование с кусками оторванного мяса; оружие, рюкзаки, минометные мины и конечно множество убитых бойцов, прошитых пулями и подорванных на минах, истекших кровью. Тела лежали на всем пяточке, походившим сейчас на огромную братскую могилу. БМП смогли подойти уже ближе и бойцы грузили убитых товарищей прямо в десант. Кровь, густая, потемневшая от времени, текла по броне на землю. Немногочисленные, чудом оставшиеся в живых раненные солдаты и офицеры рассказывали, что после боя наемники и душманы ходили между трупов с кинокамерами и снимали убитых ими шурави. Раненых добивали, забирали оружие…
Сергей почувствовал, что легкая тошнота подступила к горлу и слегка закружилась голова. Он устало облокотился на коробочку и закрыл глаза – может станет легче. Но чей-то твердый голос, возле самого уха, заставил его вновь прийти в себя. Возле Никитина стоял невысокий солдат с боевой медалью «За отвагу», - тот самый, которого Сергей видел всего один раз – когда прибыли на Баграмский полигон. Солдат нежно, по отцовски обнял за плечи Сергея и окинув печальным взглядом кровавое место бойни, проговорил:
- Смотри, рядовой Никитин…Смотри и никогда не забывай это…Не забывай погибших товарищей, которые сложили головы в Афгане из-за преступного тупоумия высоких чинов из Москвы… Не забывай слезы матерей, у которых эта проклятая война навечно отобрала сыновей… Не забывай командира роты, подорвавший себя гранатой, чтобы не попасть в плен к душманам… Не забывай «Черный тюльпан», уносящий на Родину тела убитых товарищей: Кольки Бугаева, Мишки Пеньковского, Олега Еловца…
- Не забуду, не забуду, не забуду, - эхом отзывался солдату Никитин. Когда же он, в свою очередь, спросил его, за что тот получил боевую медаль, невысокий боец задумчиво произнес:
- Прикрывал отступление своего взвода… Медаль получил посмертно, - и скрылся за броней коробочки. Никитин посмотрел по сторонам, обошел БМП - но солдат бесследно исчез, словно и не было его вовсе. Сергей медленно опустился на землю и достал из-за пазухи толстую тетрадку в потемневшей от крови зеленой обложке.
« Михаил Пеньковский
Афганистан
год службы: 1363 – 1365
Песенник »
Он машинально открыл ее на одной из страниц – и в глаза больно ударили поэтические строчки, написанные размашистым почерком погибшего друга:
- По щеке моей сползет слеза,
Грудь сожмется, вдруг, в немой тоске,
Не должно быть, слышишь, никогда,
Больше алых пятен на песке
Белое небо,
Белое солнце,
Белые скалы,
Белый песок,
Алые пятна на гимнастерке,
Алые пятна – и белый песок

К О Н Е Ц
Лето 1991 г.
- Арык – где бежит ручей;
- АГС – автоматический гранатомет;
- Аскеры - воины
- БУР – английская винтовка старого образца;
- БМП- боевая машина пехоты;
- БТР – бронетранспортер;
- Вертушка – вертолет;
- Дукан – ларек, вроде небольшого магазина;
- Дувал – забор;
- Десант – в данном случае десантное отделение машины;
- ДШК – крупнокалиберный пулемет;
- «дед» - военнослужащий, прослуживший полтора года;
- «дембель» - военнослужащий, отслуживший почти два года службы в Армии;
- Зеленые – народная афганская армия;
- Зеленка – там, где растительность;
- Крокодил – боевой вертолет;
- Кишлак – часть строений, где живут афганцы;
- Коробочки – БМП ( Боевая Машина Пехоты);
- Киризы – подземные сооружения (ходы) для орошения полей;
- Модуль – общежитие; временное строение;
- «молодой», «салага» - недавно призванный в Армию солдат;
- Ниточка – колонна машин или людей;
- «Нис душман» - разговорная речь – «Нет душманов»;
- Растяжка – мина;
- РДВ – резиновый мешок для воды;
- РПК – ручной пулемет Калашникова;
- РГД – гранаты наступательного действия;
- Расчет – огневая позиция;
- Сарбозы – афганские солдаты;
- СВД – снайперская винтовка Драгунова;
- СПС – оборонительное сооружение из камней (дно устлано травой) для двух – трех человек;
- Точка – одинокий выносной пост на горе;
- Триплексы – приборы наблюдения;
- ХБ – хлопчатобумажная гимнастерка;
- Царандой – афганская народная милиция;
- Цинки – железные ящики с патронами;
- Чарс – дешевый афганский наркотик;
- «черпак» - военнослужащий, отслуживший год срочной службы;
- Шурави – так афганцы называют советских солдат;
- 021 – убитые;
- 1363 – 1365 гг ( 1983 – 1985 гг) – афганское время летоисчисления. Разница в 620 лет. В скобках настоящее время службы;

Далее...
Август
29.08.2017 11:27
Проза
Украина

                                                                                                       «Никто не должен подвергаться ни пыткам,
                                                                                                        Ни бесчеловечному или унижающему
                                                                                                        Достоинство обращению или наказанию»
                                                                                                        Статья 3 Конвенции о защите прав человека
                                                                                                        и основных свобод
                                                                                                       (измененная и дополненная Протоколом № 11
                                                                                                        В сопровождении текстов Протоколов №№1,4)
                                                                                                        г.Рим, 4.11.1950 г.

                                                              ШПИОНСКОЕ СЛОВО

                                                                          ***

         Звонок в дверь прозвучал внезапно. Звонили громко и продолжительно. Оксана Украинова, детский писатель, повернулась в постели к прикроватной тумбочке и на ощуп нажала на выключатель ночного светильника. Комнату озарил мягкий розовый свет, исходящий от абажура и на стене замелькали еле заметные блики, отражаясь на циферблате настенных часов. Часы показывали без четверти три часа ночи. «Кого там принесло?», - подумала Оксана и нехотя приподнялась с кровати. Прислушалась. Больше не звонили. «Наверное ошиблись», - Оксана снова положила голову на подушку. «Все, надо спать, сегодня тяжелый день, работа в редакции, встреча со спонсорами.». Ее последний сборник детских сказок вроде бы получил одобрение у главного редактора и можно готовить его к печати. А там, -всеобщее признание, слава, достойное материальное положение. Все, все! Хватит жить в тени других, другим писать статьи, диссертации, монографии… Этот сборник детских сказок должен ее прославить…Она столько вложила в него души, нервов, бессонных ночей… Ее мысли вновь прервал звонок. Однако он уже сопровождался неистовым тупым стуком и клацанием дверной рукоятки. « Иду, иду, - закричала Оксана, набрасывая на ходу на голое тело махровый халат, еще ежась от ночной осенней прохлады. «Кто там? Кого еще принесло…» Щелкнул затвор замка и в дверном проеме появилось круглое смуглое лицо незнакомого мужчины в промасленной черной кепке. В то же мгновение в лицо Оксаны уткнулось какое то кожаное удостоверение, надпись которого она сразу прочитать не смогла. « Майор Парусюк, Служба безопасности Украины», - отрапортовало круглое лицо и ухмыльнулось, переведя взгляд на ее расстегнутый на груди халат.
- Украинова Оксана Тарасовна? Писатель?
- Да, но я как бы еще официально не публиковалась… А что нужно от меня СБУ?, - удивленно спросила Оксана, наспех укрывая халатом оголенную шею.
- Одевайтесь, поедем с нами в отдел. У нас к Вам возникло уйма вопросов, на которые, я надеюсь, мы получим чистосердечные ответы.
- Подождите, - Оксана вздрогнула, и по ее лицу скользнула тревога, - На каком основании вы меня забираете с собой, что я сделала противозаконного? И время…время три часа ночи…
- Одевайтесь, - уже более тверже сказал майор, толкнув плечом дверь, которая чуть не соскочила с петель, ударившись у плинтуса об ограничитель, - Не нужно ерепениться, будет только хуже…
       И только тут она увидела, что в квартиру зашли еще три человека. Двое из них зашли в квартиру, а один остался в прихожей у двери. Майор Парусюк прошел в комнату, где у нее находилась библиотека и быстрым шагом подошел к письменному столу с лежащим на нем ноутбуком.
- Его тоже забираем с собой, - майор ловким движением рук вырвал шнур питания и кабеля из гнезд ноутбука, и на глазах еще до конца ничего не осознавшей, что происходит, Украиновой, передал его одному из своих напарников.
- Что вы делаете? Вы не имеете права… Это что, обыск? Где понятые? Я немедленно буду звонить вашему начальству! Это беспредел! Я всего лишь детский писатель…Пишу сказки для детей…
- Вот именно, сказки для детей… или может для взрослых? А?, - резко перебил ее майор, выдвигая ящики письменного стола и высыпая их содержимое на пол, - разберемся, какие сказки, для кого сказки, о чем сказки…
- Что вы делаете? Какое вы имеете право?, - закричала Оксана и бросилась собирать с пола листы бумаги с напечатанным недавно текстом сборника детских сказок. Один экземпляр оставался у нее, а второй она передала несколько дней назад на изучение и одобрение главному редактору информационного агентства, в котором она работала репортером аналитико-политической хроники.
- Так вот, я никуда с вами не поеду, пока вы мне объясните причину вашего визита и моего задержания. Я буду жаловаться. Я напишу в газету о вашем беспределе. Я…, - дальше договорить Оксана не смогла, так как получила сильный удар чем то твердым в тыльную область головы, комната закружилась, перед глазами мелькнуло круглое смуглое лицо майора Парусюка, еще какие то лица, чья то рука со шприцом…В то же мгновение, детская писательница Украинова Оксана Тарасовна провалилась в глубокую, парализующую бездонную пустоту…

                                                                            * * *
         - Здравствуйте, Оксана Тарасовна, как самочувствие?, - услышала она мужской голос, который раздавался где то далеко-далеко, как будто с другого измерения, - Я вижу Вы уже проснулись, глазки открыли…
- Где я? Что со мной произошло? Кто вы такой?, - недоуменно спросила Оксана, - глядя еще помутневшими глазами на мужской силуэт, сидевший рядом, напротив нее, за какой то яркой лампой в металлическом абажуре. Лампа сильно светила ей в лицо, заставляя морщиться и прикрывать глаза. Свет лампы был настолько сильный, что она ощущала на своем лице ее жар. Она попыталась отвернуться от этого яркого света и тут поняла, что лежит на чем-то жестком и неудобном, а все тело как будто сковано железными обручами.
- Где я, - повторила Оксана, пытаясь изо всех сил приподняться с кровати (если это жесткое ложе можно было назвать кроватью). Голова сильно гудела, как будто после тяжелого запоя, в висках стучало, сильно болела тыльная часть головы.
- Вам дома стало плохо и вы потеряли сознание…Упали на пол, ударились головой…Наши сотрудники, слава богу, вовремя пришли и оказали вам помощь.
- Но все же где я, в больнице?,- спросила Оксана, оглядывая комнату, в которой находилась. Комната была не большая, примерно квадратов десять –пятнадцать. Посреди нее стоял стол, похожий на кухонный. На столе лежали какие-то бумаги, шариковая ручка. В правом углу стола стояла настольная лампа, абажуром повернутая к ней, издававшая такой сильный свет, что ей приходилось с силой напрягать зрение, что бы оглядеться вокруг. За столом, позади лампы, сидел грузный мужчина, но лица его ей не было видно из-за яркого света в глаза. Сзади мужчины, на противоположной стороне стены, еле выделялось какое то крошечное оконце, пропускающее тусклый бело-лунный свет. Ей даже показалось, что на этом окне проступают очертания решеток. Кровать, на которой она лежала, была деревянная, оббитая материалом, похожим на дермантин, вместо подушки – свернутая в трубочку ткань, по виду и ощущению напоминающую войлок. Ее руки у кистей были привязаны к кровати ремешками, ноги так же привязаны ремнями возле ступней. «Что за черт? Почему я привязана, кто этот человек? И вообще, что со мной произошло и где я нахожусь?,- судорожно думала Оксана, изо всех сил пытаясь вспомнить, что же с ней произошло. Она несколько раз сильно дернулась, пытаясь освободиться от ремней, которые больно впивались ей в кисти рук.
- Не дергайтесь, уважаемая Оксана Тарасовна, не дергайтесь…Мы вынуждены были вас привязать, так, как вы вели себя очень неадекватно, набрасывались с кулаками на наших сотрудников, пытались биться головой о стену, нецензурно выражались в наш адрес и вообще, в адрес президента и правительства. А это уже, извините, криминал, - мужчина медленно встал и подошел к Оксане, - Ну если вы, уважаемая Оксана Тарасовна, обещаете себя хорошо вести, быть паинькой девочкой, то я, возможно, развяжу вас. Тем более, что нам нужно будет с вами очень серьезно говорить, так серьезно, что вы себе даже не представляете…
- Скажите, вначале, кто вы такой и где я нахожусь,- сказала Оксана, все еще не понимая всего происходящего. – Только после этого мы будем о чем-то разговаривать.
- Ну, Оксана Тарасовна, вопросы тут буду задавать только я или мои коллеги, а в ваших интересах отвечать на них честно и изо всех сил стараться не портить нам настроения, - мужчина наклонился к самому лицу Оксаны и ухмыльнулся, какой то злорадной улыбкой. Она даже почувствовала исходящий от него сильный алкогольный перегар, вперемешку с запахом никотина.,- Так вот, милочка, - продолжил мужчина, вы находитесь в следственном изоляторе службы безопасности Украины и задержаны по подозрению в совершении государственной измены. Мы проверили содержание ваших, с позволения сказать, детских книжек и обнаружили очень много такого, что указывает на ваше сотрудничество со страной-агрессором, а если быть более точным, то сотрудничество с ФСБ России. А если быть еще точным, то, по нашему мнению, вы являетесь агентом кремля, то есть, российским шпионом. И сроки заключения за «державну зраду» ох уж какие большие. Поэтому, я вам настоятельно советую, настоятельно, не нужно брыкаться и ерепениться, а нужно сотрудничать со следствием, написать все чистосердечно, покаяться и возможно… возможно…, срок содержания вас в заключении существенно уменьшится.
        Мужчина говорил, а Оксана все больше и больше не понимала, в чем ее обвиняют. Она – агент кремля? Она – шпион, работающий на ФСБ России? Бред какой-то, ужасный сон…Да нет, не сон…Вот камера, вот нары, вот она лежит привязана к ним и ее допрашивает какой то мужчина, по видимому сотрудник СБУ. Но что это? Бред! Бред!! Бред!!!
- Мне нужен адвокат, я ничего не понимаю… В чем вы меня обвиняете? Я детский писатель, я пишу сказки для детей, выкладываю их в интернет. Со мной общаются разные люди с разных стран, но что бы государственная измена…Нет, этого не было никогда…Слышите,- никогда!…, - Оксана не почувствовала, как перешла на крик, брызнув слюной в лицо мужчины. В этот же момент она ощутила на своей щеке острую боль и почувствовала жар от пощечины. Грубая мужская рука с такой силой влепила ей в ухо, что она на какое то время потеряла слух.
- Молчать, гнида российская! Молчать, сучка!, - закричала ей прямо в здоровое ухо сытая морда с противным перегаром, - Я знаю…Мы знаем все… Если не будешь работать с нами, то никогда, я тебе обещаю, никогда ты не выйдешь отсюда живой! А сейчас, - мужчина резко сменил враждебный тон на мягкий голос, - сейчас придет к тебе добрый дядя следователь и расскажет тебе все, что ты натворила против нашего демократического государства. Будь паинькой, отвечай только положительно, подпиши все, что он тебе даст, в общем выполняй все его требования. Иначе…иначе приду я, но я буду уже не добрым волшебником, а злым тираном, который в момент расправится с предателями родины…
      Оксана сидела в «ступоре»…Она где – то далеко, в подсознании понимала, что это не бред, не сон, не шутки… Она знала, в какой стране жила, кто стоит у власти и что это за власть…Но какое обвинение можно было предъявить ей? Какое? Нет, нет, она ни в чем не виновата…Ни в чем. Лучше пускай убирается этот боров. Пусть, пусть придет следователь, она ему все объяснит, что это ужасная ошибка либо просто безосновательная подстава…Мужчина посмотрел на часы и набрал кого-то по мобильному телефону.
- Все в порядке, можно с ней работать, - коротко бросил он в трубку и быстро направился от Оксаны в противоположную от клетчатого окошка сторону. Оксана повернула голову и увидела, что мужчина подошел к металлической двери с глазком и «кормушкой», и постучал в нее чем то звонким. С той стороны двери раздался звук связки ключей и скрип открываемого замка.
- А развязать…Вы обещали, - закричала Оксана вслед исчезающему в темном проеме двери мужчине.
- Следователь развяжет, - бросил через плечо боров и скрылся за дверью камеры. В тот же момент металлическая дверь захлопнулась, заскрежетали затворы, со крипом повернулся ключ в замке и наступила тишина… Страшная, удушающая тишина, прерываемая изредка глухими шагами охранников за дверями камер следственного изолятора СБУ Украины.

                                                                             * * *
          Сколько прошло времени, Оксана не знала. Она лежала, связанная по рукам и ногам, изредка позволяя себе немного поворачиваться в стороны, на столько, на сколько ей позволяли стягивающие ее члены ремни. Сильно захотелось по нужде и она несколько раз позвала охранников. Тишина… Она снова и снова стала звать кого-нибудь, кто бы мог развязать ее и проводить в туалет. Снова тишина… «Да что ты будешь делать, - думала Оксана, - Вот это я попала…За что?...Что им от меня нужно?...Неужели они не понимают, что меня будут искать… Мои коллеги – журналисты подымут весь Киев «на уши», подключат лучших адвокатов, юристов…Что за страна? Что за демократия? Что делать? Что делать? Что делать?, - судорожно билась в голове одна – единственная мысль, хотя сознание еще не осознавало происходящих событий, ломалось, сопротивлялось верить в эту реальность…Как так может быть в свободной стране? Что это за средневековье в двадцать первом веке…, - Эй, суки, ублюдки! Развяжите меня, я хочу в туалет…Кто нибудь…Помогите мне! – как можно громче закричала Оксана, закричала до боли в горле, до слез в глазах, - Помогите…
Поняв, что кричать бесполезно, Оксана собрала всю свою волю «в кулак» и попыталась отключить все мысли в голове, попыталась закрыть глаза и терпеливо ждать своей участи. Но глаза не закрывались, слезы жгли зрачки, текли по щекам, соленым раствором попадали в рот и вытереть их она не могла. Она лежала и плакала…Плакала, как ребенок, от бессилия и злости, от боли и страдания, от неизвестности и непонятного страха…Она лежала, а время шло…Сколько прошло времени, Оксана не знала. Был ли это день, вечер, утро, ночь, - она тоже не имела ни малейшего понятия. Обессилевшее тело обмякло, напряжение мышц ослабло и она почувствовала внезапное тепло по ягодицам и ногам, а на полу, под кроватью образовалась небольшая лужица, от которой еле заметно исходило легкое испарение. Все…все…Это все, - мелькнула в голове у Оксаны непонятная мысль и она провалилась в тяжелый сон…
Внезапно заскрежетали засовы и дверь камеры открылась. Оксана еле открыла глаза, залипшие от слез и серы. Она увидела, как в камеру зашли два человека в военной форме, точнее в маскировочных комбинезонах, с балаклавами на лицах. Третьим зашел высокий, худощавый, молодой человек в гражданской одежде. На его лицо упал свет настольной лампы и Оксана ясно увидела его лицо, - прыщавое лицо повзрослевшего школьника в круглых очках в металлической оправе, с тонкими продолговатыми губами и еле заметной реденькой бородкой под нижней губой. Двое в балаклавах подошли к Оксане и стали развязывать ей ремни на руках и ногах. Когда ремни были развязаны, Оксана почувствовала, как кровь стала поступать к ее конечностям и боль немного ослабла. Только немного побаливала голова.
- Она обоссалась, - сказал один из конвоиров, - Не могла немного потерпеть, сука…, - он бросил Оксане какую то тряпку, - На, вытрись…
- Вы сами виноваты, - еле слышно сказала Оксана, - я просила вас развязать меня и проводить в туалет…И вообще, зачем нужно было меня привязывать?
- Оксана Тарасовна, - начал говорить парень в гражданской одежде, и голос его звучал удивительно мягко, - Я вас не привязывал, но как мне доложили, вы вели себя крайне агрессивно и нам ничего не оставалось, как на время лишить вас излишней подвижности. Ну уже все позади. Я надеюсь, вы обдумали свои поступки и готовы к плодотворному сотрудничеству с нами, то есть к даче чистосердечных показаний…Да, кстати, вас кормили?
Оксана покачала головой. Нет ее не кормили, даже не поили. Сколько она находилась в этой холодной камере, она тоже не знала. Тут только Оксана почувствовала подступающее чувство голода и ей очень захотелось горячего чая, или кофе с печеньем или с чем то сладеньким.
- Сейчас вам принесут горячий чай с булочками, - словно прочитав ее мысли, сказал молодой человек. – Покушайте. Подумайте над моими словами, а я через часок к вам приду. И пожалуйста, принесите ей переодеться, мокрая вся…, - обратился он уже к своим сотрудникам в балаклавах.
Снова скрипнули запоры и Оксана осталась одна. Минут через двадцать ей принесли чай в большом термосе и тарелку с четырьмя кусочками хлеба, на которых тоненькими кружочками лежала вареная колбаса. Оксана с жадностью проглотила сразу же два куска хлеба с колбасой и налила в кружку от термоса горячий чай без сахара. Кипяток слегка ошпарил ей губы, но после пары глотков ей стало немного легче, тепло пошло по всему телу и мысли стали приходить в порядок. Но все равно, хоть убей, она не понимала происходящего и тем более свое пребывание здесь, в следственном изоляторе. Она встала, сняла с себя халат, в котором находилась еще дома. Под халатом не было ничего…Она даже не успела переодеться, когда ее забирали сюда… Что же было дома? Как ее везли? Оксана не помнила ничего. Вместе с завтраком ( обедом, ужином??? ) ей принесли какую то робу, - штаны и куртку белого цвета, словно пошитую из простыней, - жесткую и пропахнувшею химчисткой. Оксана не без брезгливости одела ее и вдруг подумала, что стала в ней походить на обыкновенного «зека», а может… может она уже и была им…
Прошел, примерно, час и действительно в камеру к ней снова пришел молодой следователь. В руках у него была внушительных размеров папка с какими то бумагами. Очки на носу поблескивали розоватым завораживающим бликом, видимо исходившим от настольной лампы, все еще освещающей камеру и остававшейся единственным источником света. Следователь положил папку на стол и сел напротив Оксаны на табурет, внимательно окинув ее пронзительным взглядом.
- Как вам новая одежда?, - вдруг внезапно спросил он, кивком головы указав на Оксанину робу.
- Спасибо, очень подошла, - ответила Оксана и поежилась от неприятного ощущения робы на ее голом теле.
- Я вижу, вы немного перекусили, так, что не будем тянуть время и приступим к беседе…Пока только к беседе, а не к допросу…Понимаете?,- сказал следователь и ближе придвинул абажур лампы к лицу Оксаны.
- Спрашивайте…что хотите…, - Оксана прикрыла глаза, собираясь с мыслями.
- И так, Оксана Тарасовна, начнем с вашей последней книжки – сказки про то, как маленькая девочка Машенька оказалась в гостях у косолапого медведя Вована и его лесных друзей в сказочной стране Лугандонезия, где много озер, лесов и обширных лугов, на которых странные лесные зверушки трудятся, строят земляные домики и в общем, ведут интересную, на ваш взгляд, жизнь. Рабочее название книжки, если я не ошибаюсь, называется «Лесное приключение в стране Лугандонезия».
- Да, это моя новая книжка, точнее детская сказка, для деток пяти – семи лет, ничего криминального. И кроме того, она еще не напечатана, я рукопись только недавно отнесла своему редактору… Откуда она у вас? Вы ее взяли в редакции? Без моего ведома?,- начала было возмущаться Оксана, но следователь резко поднял руку, давая понять, что бы она замолчала.
- Нам ее передал ваш редактор по нашей убедительной просьбе, - снова заговорил молодой человек в очках, - Но у нас имеются еще ваши произведения, которые так же стали интересны нашей службе, о которых мы поговорим позже… А сейчас давайте разбираться в сказке о стране Лугандонезии., - очкастый следователь слегка потянулся на своем табурете и резко повернул голову в стороны, громко хрустнув шейными позвонками, - Да, кстати, почему вы назвали свой персонаж, - девочку Машу, - Машей? В нашей стране такое имя считается неприличным, это имя распространено в стране – агрессоре и там оно популярно… В вашей сказке вы должны были назвать девочку Марьянкой, Миланией, Даринкой или на худой конец Мери. А то, - Маша… Попахивает пропагандой другой страны. Рекламируете, однако, вражеские имена…
- Что вы такое несете?, - возмутилась Оксана, начиная сомневаться в вменяемости следователя, - Это же простое милое имя, которое легко запоминается детям…А как же «Маша и медведь», - это произведение знают и любят все, и никаких проблем с именами нет…
- Проблем нет,.... пока…Но уверяю вас, что будут, - прошипел следователь, открывая папку с бумагами, - Этот мультфильм тоже не наш, не отечественный, а снова – таки страны-агрессора…Ну да ладно, это пока так, прелюдия… Идем дальше… Машенька попадает в страну Лугандонезия и тут возникает вопрос, - как она туда попадает? А попадает она туда во сне, где к ней приходит добрый енот и сопровождает ее в эту волшебную страну. Они идут вместе, преодолевая любые преграды на своем пути. Им встречаются разные существа, зеленые злобные гномики, которые пытаются не пропустить их в эту дивную страну…Как вы думаете, что это были за преграды? Конечно, это были наши блок - посты и КПП…Но все равно, вы все это прошли и попали в ту страну… А пока вы с енотом шли, то по пути своем все замечали, отмечали для себя нужные секретные объекты, численность личного состава, стратегическое вооружение… Молчите! Ни слова! Сядьте!, - закричал на Оксану очкастый следователь, заметив, видимо, что она побледнела в лице и стала приподыматься, пытаясь прервать его монолог, - Ни слова! Молчите и слушайте…Слушайте и молчите…Вот они идут с енотом мимо небольшого лесочка, уже у самой границы Лугандонезии, где среди разных деревьев находятся стройные березки и несколько елочек, - продолжал следователь, - Машенька посчитала их и оказалось, что елочек всего пять, а зато березок много, аж двадцать пять стволов! Как же вы их посчитали? И спрашивается, - зачем?
- Это же сказка с математическим уклоном, что бы детки могли бы легко познавать азы сложения – вычитания… Как подготовка к школе, только в сказке…, - Оксана попыталась объяснить следователю, почему девочка Машенька, весело гуляя со своим другом енотом, из интереса занялась счетом деревьев в лесочке, а именно березок и елочек, так, как они выделялись из всей массы деревьев своей красотой и стройностью.
- А вот зачем вы их считали, - словно не слыша Оксану, продолжал очкастый, вынимая из папки какие то бумаги. - У границы якобы выдуманной вами страны Лугандонезии, а именно у границы недружественных нам республик, находится наша военная база, на которой имеется стратегическое вооружение, а именно ракеты средней и малой дальности «Пионер» в количестве именно пяти штук и тяжелые минометы, - как раз ровно двадцать пять стволов! Что вы на это скажете? А? Идем дальше… Цитирую… «Подул легкий ветерок и три зеленых листочка упали в ладонь Машеньки, мягко коснувшись ее пальцев». Три зеленых листочка, Три… Как раз на базе имеется три боевых вертолета МИ-8 еще советского производства с полным боекомплектом и экипажем…А теперь вопрос: Кому вы должны были передать эти секретные сведения, зашифрованные в детской сказке?
Оксана сидела сложив руки на коленях и изумленным взглядом всматриваясь в глаза следователю, которые были едва видны за потными линзами очков. То, что она услышала от него, не входило ни в какие рамки действительности, это был сущий бред, бредятина, исходившая от якобы умного и культурного на вид молодого человека. Этот человек работает на правительство, на государство, а несет такую чушь…Неужели наше государство в своей тупой ненависти к своим славянским братьям, дошло до такого маразма? Точно, как у Чехова, - «Палата № 6» и мы все в ней пациенты, включая, в первую очередь, медицинский персонал, а если быть точнее, то непосредственно руководство психиатрической клиники, называемой государством…Что с нами стало? Что, люди, с нами стало???
- Ну, что, страшно стало от таких фактов?. – прервал Оксанины мысли очкастый следователь, - На меня смотреть!!! – вдруг внезапно закричал он прямо в ухо, от чего Оксана на мгновение оглохла и закрутила головой.
- Если вам нечего сказать, то не говорите, -продолжал следователь уже более спокойным тоном, - а я позволю себе продолжить наш разговор…И так, шпион ФСБ, то есть девочка Маша вместе с аттестованным сотрудником той же ФСБ – енотом, зафиксировав расположение наших боевых частей, секретных и охраняемых стратегических объектов на одном из блок-постов пытается пересечь границу между нашим государством и вашей страной – Лугандонезией. Им это удается и они оказываются, как вы пишите, «в этой сказочной стране». Там они встречаются со многими сказочными зверьками, интересно проводят время, Машенька даже пытается их обучить грамоте, арифметике, рисованию…Кстати, о рисовании…В ваших рукописях найдены рисунки к сказкам, должен признать, очень хорошие рисунки, красочные, мастерски исполненные…У вас, уважаемая Оксана Тарасовна, талант не только в художественной прозе, но и в изобразительном искусстве… Или эти картинки рисовали не вы? Тогда кто? Енот или может быть добрая собака Мирра из вашей сказки «Друг» про говорящую собаку? Вот мы выбрали несколько рисунков, - из сказок «Друг», «Озеро страха», «Сердце дракона» и, конечно же, - «Лесное приключение» о стране Лугандонезия, - следователь сунул в лицо Оксане несколько листов формата «А4» с какими-то рисунками. Некоторые рисунки были цветными, раскрашенными фломастерами, а некоторые просто нарисованные карандашом, еще до конца не оконченные. Оксана сразу же узнала свои иллюстрации к сказкам, а те, которые были нарисованными карандашом, - к последней сказке «Лесное приключение». Но что в них такого криминального? Детские сказки, детские рисунки, - гномики, собачки, зеленые дракончики с перепончатыми крыльями; кот с огромными усами-антеннами, которые поднимаются от рыжей морды в самое небо, мешая летать зеленым дракончикам, сбивая их с толку и с траектории полета; волшебные зубастые рыбки в озере, которые плавают на глубине, изредка поднимаясь на поверхность, для того, что бы глотнуть воздух и утащить на глубину непослушных детей…Детки живут в подводном царстве, окутанном холодом и мраком, и пытаются выбраться из этого плена на поверхность, где обещают быть послушными, слушаться своих родителей, не пропускать школу, уважать старших…Но злая волшебница подводного царства Зубастая Рыба – Трезубна всем своим коварством мешает детям выбраться наружу… Сказки и есть сказки…Но все они со счастливым концом…Все равно Добро побеждает Зло. Но в чем наша доблестная служба безопасности в этих рисунках нашла криминал? В чем подвох?
Очкастый следователь, словно прочитав ее мысли, разложил рисунки на столе, ткнул пальцем в один из них и сквозь зубы произнес, -
- Вот, видите, ваш рисунок к сказке « Друг», про собачку Мирру, которая вместе со своим другом, - мальчиком Ванечкой (тоже, кстати, вражеское имя, кремлевское, а почему не Богданчик, либо Тарасик, или хотя бы Пьер?) рыбачили и из-за внезапного шторма оказались одни в открытом море, пока не приплыли к зеленому, скалистому берегу с горными вершинами, покрытыми вечнозеленой растительностью . Ванечка сделал на листочке рисуночек этого острова, - вам о чем-то напоминает его очертание? А? Правильно. Этот остров, точнее полуостров, по очертаниям как раз напоминает Крымский, а вот эти цветные домики с виноградными садами по периметру, - только с другой, нашей стороны, - не что иное, как расположение воинских частей нашей армии и добровольческих батальонов, расположенных вдоль границы полуострова…Этот рисунок нами был досконально изучен, проведено метрологическое исследование, высчитаны координаты, - долгота, ширина…Все сходиться. Это является шпионской картой нашей местности, стратегических объектов на ней…Вот, вот, смотрите, - бухта, куда приплыли мальчик Ваня и собачка Мирра, - это же есть «Голубая бухта» в районе Ливадии…Там их встречают добрые зеленые человечки…А именно российский спецназ! Ну как, идем дальше…Кстати, там собака начала говорить человеческим голосом и рассказала, как многие собаки плохо живут в другом, не Крымском, мире, не доедают, сидят на цепи и лишний раз боятся «гавкнуть» на «хозяина». Кто такой «хозяин» в вашей сказке, мы тоже знаем. Это правительство нашей страны, президент…А зубастые рыбы в вашей сказке «Озеро страха», - это наш силовой блок, наша полиция, служба безопасности… Бедные детки, то есть граждане нашей страны, по вашей версии, страдают, мучаются, пытаются выбраться из этого страшного «Озера»…Иммигрировать из нашей страны? А? Вот это и есть подрыв авторитета нашего государства, который вы вкладываете в головы еще не созревших малышей, втюхивая им, с позволения сказать, свои разукрашенные книжки… Вот всю эту информацию, зашифрованную в сказках, вы передаете по интернету, либо через связных своим ФСБшным коллегам. Мы за вами давно наблюдаем, наблюдаем, как вы ведете разведовательно – подрывную деятельность на территории нашего государства, собираете информацию, интересующую наших врагов. Но мы никак не могли понять, как эта информация поступает в ФСБ. Теперь ясно как. Скажу вам честно, это талантливо…Передавать секретную информацию в содержании детских сказок…Что с вами, Оксана Тарасовна? Вы побледнели в лице, может еще горячего чая или воды?
- Дайте воды, - прошептала Оксана, чувствуя, что от этого ужасного разговора она потеряет сознание.
Молодой человек встал, подошел в угол комнаты, где находилась металлическая раковина с допотопным краном советского образца и набрал половину стакана мутноватой воды.
- Нате, выпейте, только сознание не теряйте, - нам еще есть о чем поговорить, - сказал следователь, подавая Оксане стакан. Но только она поднесла его ко рту, как очкастый внезапно сильно ударил ее в грудь, в солнечное сплетение, от чего она не удержавшись, упала на пол, выронив из рук стакан. Стакан упал на бетонный пол, разлетевшись на крупные осколки, вода разлилась по полу. Оксана почувствовала , как у нее от удара перехватило дыхание. Она судорожно стала хватать ртом воздух, ухватившись руками за шею. Тупая боль сковала все ее тело.
- Что такое, Оксана Тарасовна? Упали? Я же говорил, только не теряйте сознание,- словно ничего не произошло, заговорил следователь, - хотя от такой правды, что вы услышали о себе не то, что сознание, - жизнь можно потерять. Ну-ну, давайте я вам помогу подняться…
Он подал Оксане руку, но она ее отвергла и попыталась подняться сама. Поднимаясь, она почувствовала, как из носа пошла кровь и увидела на полу капельки бурого цвета. Ее роба стала снова мокрой, - теперь уже от разлившейся по полу воды. Следователь, увидев у Оксаны на лице кровь, вынул из кармана носовой платок и подал ей.
- Утритесь. Вы сами виноваты, что попали к нам. Но я буду продолжать обличать вас в государственной измене, ни много, ни мало…А потом вам самим придется решать, сотрудничать ли с нами, или получить пожизненный срок…
Оксану начало немного подташнивать, силы таяли, но она все-таки не хотела подавать виду очкастому, как ей сейчас плохо. «Вы меня не сломите»,-думала Оксана. «Я ни в чем не виновна. Это просто какое то недоразумение. Все вскоре встанет на свои места…А сказки…Это просто сказки, вымысел, фантазия…Какие к черту секретные карты, военные объекты, шпионские игры…
- Итак, я вижу вам легче, - следователь сел на табурет, наклонив свое тело вперед, облокотившись локтями на столешницу, - тогда продолжим уважаемая писатель-шпион. Лист второй, - рисунок к сказке о зеленых дракончиках с перепончатыми крыльями. Видите, вот один из ваших персонажей, - рыжий кот, своим видом похожий на огромного быка, - длинными усами – антеннами прощупывает небо в районе одной из наших областей, а потом начинает этими же усами ловить безобидных дракончиков, сканируя их полет и рассчитывая траекторию нанесения по ним удара. Не напоминают ли эти дракончики гражданские самолеты, пролетающие над нашей территорией и территорией сопредельных «народных» республик? И вот сам удар… Кот - бык, а точнее зенитно - ракетный комплекс «Бук» сделал свое дело, - и один из драконов-самолетов был сбит. Вы все просчитали, - и траекторию полета и время нахождения самолета в нашем воздушном пространстве, и погодные условия…Потом передали эти данные своим «хозяевам», и дальше произошло то, что произошло…Самолет был сбит боевиками «народных республик» российской ракетой «Бук», погибли люди… Это даже не пожизненное заключение…Это смерть! Смерть ворогам! Смерть кремлевским шпионам!, - сорвался на фальцет голос очкастого следователя и Оксана увидела, как его тело затряслось и кисти до синевы сжались в кулак. Она подумала, что он ее сейчас снова ударит и, приготовившись к худшему, закрыла глаза… Но удара не последовало. Оксана открыла глаза. Следователь также сидел за столом, только одной рукой держался за голову, слегка почесывая влажный от пота лоб.
- Продолжим…,- заговорил он снова изменившимся тоном, почесывая лоб, как будто его настроение менялось каждую минуту. – Я уже не буду говорить вам про сказку о зубастых рыбках. Тут и так ясно, что речь идет о наших боевых кораблях, об их численности на базах, численности их экипажей и вооружения. Вернемся к сказке о стране Лугандонезия… Побыв немного в этой «прекрасной и сказочной стране», Машенька вдруг получает приглашение в гости к царю другой страны – страны Большого Брата, - сопредельную Лугандонезии, - медведю Вовану. Она отправляется в его берлогу, где плодотворно проводит время. А точнее, получает соответствующие инструкции, указания по проведению разведывательной деятельности на территории нашей страны. Прощаясь с медведем, Машенька так полюбила его, что поцеловала Вована тысяча и один раз. Вот так. А что такое тысяча и один? А это и есть численность военнослужащих в воинской части «№», расположенной в одной из наших приграничных областей со страной Лугандонезией! Я уже не говорю, что вы точно указали наличие в этой части на вооружении переносного зенитно – ракетного комплекса «Игла-С», предназначенного для поражения низколетящих воздушных целей различного типа, замаскировав это в своей сказке под видом сереньких ежиков с яблоками на иголках… Так, что ваша шпионская деятельность, уважаемая Оксана Тарасовна, полностью доказана фактами и вас может спасти только чистосердечное признание.
- В чем мне признаваться, - еле слышно сказала Оксана, уже окончательно теряя связь с реальностью, - Вы говорите сущий бред… Какая воинская часть? Я вообще не военный человек и не понимаю абсолютно ничего в военной стратегии… Если принять за истину ваши слова, то и великого русского поэта Пушкина Александра Сергеевича можно обвинить в шпионаже и рассекречивании им данных о численности личного состава воинской части под командованием Дядьки Черномора… Как там у Пушкина: « Океан, подымит вой, хлынет на берег пустой, расплеснется в шумном беге и очутятся на бреге в чешуе, как жар горя, тридцать три богатыря. Все красавцы молодые, великаны удалые. Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор…» Ну чем вам не морские пехотинцы высаживаются на берег для проведения диверсионной операции?...Что, нечего возразить?.. В каждом, слышите, в каждом произведении, сказке, фантастике, приключенческой литературе, если очень захотеть, можно найти какой то подвох, какой-то шпионский умысел, какую-то «зраду». Я еще раз вам говорю, - я ни в чем не виновна. Отпустите меня домой…У меня больная мама, она живет отдельно и я постоянно хожу за ней ухаживать… Она плохо ходит…А потом, потом поговорим…
- Ваш Пушкин, Оксана Тарасовна, являлся таким же шпионом, как и вы, только он действовал в интересах своего царя-батюшки, кстати, также и против нашего государства. Просто его сказки и байки нами еще до конца не расшифрованы. А там есть, что расшифровать, поверьте мне…И не только вашего Пушкина, а также Булгакова, Чехова, Достоевского… Всех их, агентов московии… Тогда можно будет пересмотреть всю эту историю, ту, лживую историю, которую нам на протяжении долгих клятых лет, внушали ваши кремлевские хозяева. Я уверен, что наше Министерство идеологии все расставит по своим местам…Все…А сейчас, вот вам чистые листы, вот вам авторучка, а вот вам текст, который уже написан. Вам нужно только переписать его собственноручно и поставить подпись. Вот и все. Потом пойдете домой, к своей маме., - следователь протянул Оксане несколько листов с печатным текстом. Оксана глазами пробежала по черным строчкам типографской краски… « Я… являюсь сотрудником ФСБ…Министерства обороны… завербована в …..проводила на территории… разведывательную операцию по сбору информации о стратегических и военных объектах…передавала сведения, зашифровав их в текстах детских сказок…вела информационно-подрывную деятельность по дискредитации своего государства…сепаратистские высказывания… изменение конституционного строя страны насильственным путем…»
- Это полный бред! Я это никогда не подпишу! Слышишь, ты, сволочь! Никогда!!! Вы можете сломать мое тело, но вам не удастся сломать мою душу, мой разум! Я больше не хочу вас слушать. Мне нужен адвокат! Мне нужна защита от вашего беспредела!
- Ну, что же, не хотите ничего писать, - не пишите, - дело ваше. Мне просто очень жаль вашу маму. Да, забыл сказать, как только вы пропали из дома, маме стало плохо, поднялось давление, заболело сердце и ее по «скорой» положили в больницу. Состояние тяжелое…Не уверен, что вы ее еще сможете увидеть живой…Да вам это уже не нужно…
- Что вы сделали с мамой?, - встрепенулась Оксана и ее сердце сжалось в комок, от предчувствия неизбежного, - Что вы с ней сделали?, - уже твердо она процедила сквозь зубы.
- Это не мы сделали, а вы сами, своим преступным поведением… Мне очень жаль…Но, если я не ошибаюсь, у вас еще остался младший брат, не так ли? Студент – отличник… Мне было бы очень жаль, если с ним что – то случится…
- Не трогайте брата, сволочи… Не трогайте никого! Давайте, я все подпишу, черт с вами…Только оставьте в покое меня и мою семью…Все равно, суд все расставит на свои места…Меня оправдают в этом беззаконии, в этом бреде сумасшедшего, в этих воображаемых в вашей больной голове преступлениях…
- Вот и умница, Оксана Тарасовна, вот и умница, - повторил очкарик, - Только этого, увы, недостаточно. После того, как вы все напишите собственноручно и передадите мне, у вас останется наш печатный экземпляр. Я вам дам время, скажем, сутки…За это время вы постараетесь заучить данный текст, - а память у вас, надеюсь, хорошая, - после чего вас помоют, прилично оденут, напудрят, накрасят и отведут в другое помещение, где вас снимут на камеру журналисты центральных каналов. На камеру вы скажете все то, что заучили наизусть. И я советую вам, убедительно советую, выполнить все, что я вам сказал. После чего вам изменят меру пресечения с содержания под стражей на личное обязательство, и вас отвезут домой. До суда вы будете дома, найдете хорошего адвоката, подготовитесь к процессу...
- Я согласна, - чуть слышно сказала Оксана, надеясь, как можно быстрее оказаться на воле, а там, там она во всем разберется, подключит все свои связи, журналистов, правозащитников…
- Хорошо, Оксана Тарасовна. Я знал, что мы с вами договоримся. Тем боле, это в ваших интересах, - следователь медленно встал с табурета, сгреб со стола в папку бумаги и внимательно посмотрел на Оксану. Ей показалось, что взгляд у него стал какой-то грустный, печальный, как будто он с ней прощался… Захлопнулась дверь и Оксана снова осталась одна. На столе остались лежать несколько листков машинописного текста, ужасное содержание которого она должна была выучить наизусть.

                                                                           * * *
        А в это время в одной из клинических больниц столицы медики боролись за жизнь Оксаниной мамы – Веры Сергеевны. После доставления ее в больницу, она впала в кому, из которой ей выйти было уже не суждено…В один из вечеров к ней в квартиру зашли культурно одетые люди, представивших социальными работниками. Среди них был медик, который предложил ей новый препарат от гипертонии, улучшающий работу сердца и предупреждающий инфаркты. При чем совершенно бесплатно, в качестве благотворительной акции. Она с удовольствием согласилась принять одну инъекцию и действительно, почувствовала себя намного лучше, даже предложила гостям чай с пряниками…Как хорошо она провела этот вечер. А потом ей стало плохо, голова закружилась и сильно заболело в груди слева…Пришедшая навестить ее соседка обнаружила Веру Сергеевну лежащей на полу, возле дивана в зале…

                                                                           * * *
       Батюшка уже отслужил панихиду, но траурная процессия медлила. Все ждали дочь Оксану, в тайне надеясь, что она появится на похоронах матери. Ее внезапное исчезновение не давало никому покоя. Правда, к ее брату – Олегу, приходил какой-то гражданин, представившись коллегой Оксаны, и сказал, что ее срочно отправили в командировку, куда то в южноамериканскую страну для сбора материалов для какой то книги…В редакции, где работала Оксана, это по дтвердили…Связи с ней не было, сама она не звонила и даже не знала о том, что маму положили в больницу с острой сердечной недостаточностью… Люди, пришедшие на похороны, ежились от холода и переминались с ног на ногу. Но ждали…К Олегу подошел водитель катафалка и что то сказал ему на ухо. Олег посмотрел на часы. Пора… Он рукой дал команду мужчинам с завязанными платками на руках , что бы они брали гроб, крышку и крест, и вдвигались ближе к дороге, по которой будут нести пожилую женщину в последний путь. Женщины взяли в руки венки и траурная процессия медленно двинулась по дороге к стоящему у торца дома катафалку…

                                                                           * * *
       Вечером, после похорон, по новостным каналам центрального телевидения прошел репортаж о женщине – сепаратисте Украиновой Оксане, - детском писателе, которая сознавалась на камеру, что является завербованным агентом ФСБ и осуществляла в нашей стране шпионскую деятельность, передавая информацию врагам в зашифрованных в детских книжках сведениях, составляющих государственную тайну. Она была красиво одета, напудрена, темные волосы лоснились восковым блеском. Она была спокойна, говорила отчетливо, словно заученный текст, только если приглядеться, можно было заметить, что в ее глазах была пустота…Одна пустота и скорбь…Скорбь за этой страной, в которой она родилась, жила, которую она так любила, и которая ее в конечном итоге втоптала в грязь размазав всю ее суть…Новая власть с их репрессивной машиной не останавливается ни перед чем в достижении своих преступных целях…Геббельсовская обработка населения, ненависть к ближнему, тотальная слежка за инакомыслящими, заполненные лагеря смерти…И все под лозунгами демократии… Оксана закашлялась, опустив голову и в ее черных, как смоль, волосах, заблестели белые нити. « Стоп, снято», - репортеры выключили свои камеры и стали расходиться. Оксана сидела и не могла встать. Ноги были ватными и ее не слушались. Как в тумане, она увидела, что к ней подошел очкарик и легенько приподнял ее за локти. «Все, все, детка…Все позади…», - и повел ее в другую комнату, за дверью которой находился длинный коридор, ведущий в никуда… А по телевизору бравый розовощекий адвокат лепетал о том, что Оксана еще не признана судом виновной, что у нее есть шанс быть оправданной, что это дело политическое и к нему подключатся юристы и правозащитники всего мира…И так далее, и тому подобное…

                                                                           * * *
      Домой Оксана больше не вернулась. Хотя официальный представитель по работе с общественностью Службы Безопасности Украины заявил, что детский писатель Украинова Оксана Тарасовна полностью признала свою вину в инкриминируемых ей преступлениях, чистосердечно раскаялась в содеянном, обещала сотрудничать со следствием и по этой причине была отпущена домой под личное обязательство по первому требованию являться в органы следствия и суда. Но она пропала…Пропала без вести. Никто, в том числе и ее родной брат Олег, не знал, куда пропала сестра и где ее искать. Ее телефон был отключен, сама она на связь не выходила…В следственном отделе службы безопасности ничего внятного пояснить не могли, или не хотели… А через пару месяцев в бегущей строке по телевизору промелькнуло сообщение, что в лесопосадке одной из отдаленных областей, был найден женский труп со следами насильственной смерти, засыпанный дерном и землей. Труп почти разложился, однако был опознан сотрудниками правоохранительных органов. Это была она… Молодая писательница детских сказок Украинова Оксана Тарасовна…Сепаратист и кремлевский шпион, находящаяся в общегосударственном розыске за совершение особо тяжких преступлений против своей страны…
А сказку про волшебную страну Лугандонезию все таки напечатали под авторством главного редактора информационного агентства, где работала Оксана… Все же это была обыкновенная детская сказка, просто добрая сказка про девочку Машу и ее лесных друзей… Вот и все…Все.

                                                                           * * *

       P.S. «Международная неправительственная организация «Amnesty International видит мир таким, в котором каждый человек пользуется всеми правами, закрепленными во Всеобщей декларации прав человека и других международных стандартах в области прав человека.
Для достижения этой цели задач Amnesty International предпринимает исследования и действия, направленные на предупреждение и прекращение серьезных нарушений прав на физическую и психологическую неприкосновенность, на свободу совести и самовыражения, на свободу от дискриминации в контексте своей работы по продвижению прав человека».

- Устав Amnesty International, принятый на 27-м заседании
Международного совета, 2005 год.

Согласно данных, опубликованных в отчете организации «AMNESTI INTERNATIONAL REPORT», во многих государствах, в том числе и постсоветского пространства, до сих пор применяются недозволенные методы допроса и пытки против своих собственных граждан…

                                                                        К О Н Е Ц

Декабрь 2016г.

Далее...
29.08.2017 11:15
Проза
Украина

ЗВОНОК С ТОГО СВЕТА

* * *

Это был обычный звонок. Звонок на домашний телефон. Я лениво открыл глаза и потянулся всем телом до хруста в шейных позвонках. Так не хотелось вставать с теплой постели и идти в прихожую, где находился телефонный аппарат. Но звонки не прекращались, оглушая мою однокомнатную квартиру громким, надоедливым звонком. Я потянулся к тумбочке и включил кнопку ночного торшера. Спальню озарил легкий матово-розовый свет. Старинные часы на стене показывали без двадцати пяти до полуночи. Моя голова немного кружилась после вчерашнего выпитого спиртного и где-то глубоко в желудке слегка подташнивало. Вот это я напился, черт бы меня побрал, - подумал я и влажной ото сна ладонью сильно растер свои виски. Не нужно было так много пить. Это же был не праздник, а поминки. Поминки по своему давнему другу, можно сказать, - другу детства, - Андрею Петренко, с кем вместе дружили еще со школьной скамьи, вместе работали в одной строительной фирме, почти одновременно женились на девчонках с параллельного класса; а когда родились дети, то стали обоюдно кумовьями. А потом он погиб. Страшно, нелепо погиб – разбился на машине. Я чувствовал в этом свою вину. Мы ехали вместе – он за рулем, а я сидел справа на пассажирском сидении. Он ехал по скользкой дороге очень медленно, никуда не спешил. А я спешил… Я хотел быстрее приехать домой, так, как у меня была назначена важная деловая встреча и по времени я уже опаздывал. Я настоял, чтобы поменяться местами и Андрей нехотя согласился. Как только я почувствовал в своих руках руль, то решил показать этому хлюпику, как нужно ездить. Я нажал на газ и «Лада» девятой модели помчала по трассе со скоростью более ста пятидесяти километров в час. Он просил меня не спешить и сбавить скорость, но я, воодушевленный эгоистическим превосходством над ним, только смеялся, сделал громче музыку на панели приемника и летел…летел…летел… На одном участке дороги, не справившись с управлением, меня занесло на обочину и машина на полном ходу врезалась в дерево как раз пассажирской стороной, где сидел мой друг Андрей. Он погиб сразу. От сильного удара меня через лобовое стекло вышвырнуло наружу и пролетев несколько метров я упал на мягкий, пружинящий мох. Это меня спасло от смерти. Я почти не получил никаких травм, за исключением синяков и ссадин на лице и руках, какими прикрывал глаза от разлетающегося в разные стороны осколков лобового триплекса. Я выжил, а Андрей – нет. Потом был суд. Ни его жена Ирина, ни другие родственники, конечно же, не имели ко мне никаких претензий, - все понимали, что это просто несчастный случай. О том, что перед этим ДТП мы с Андреем поменялись местами, никто не знал. Я никому ничего не говорил. Похоронили его рядом с родителями, в одной кладбищенской оградке. И вот прошло уже сорок дней. Вчера было сорок дней. Зачем же я так напился?...

* * *
А звонок все звенел и звенел, словно телефон сам не мог отключится и прекратить это ночное безобразие. Нет, нужно идти, поднять трубку и высказать звонившему все, что о нем думаю в эту ночную пору. Я сбросил одеяло и босиком засеменил в прихожую, ногой задев батарею пивных бутылок, рядочком стоявших возле стены. Бутылки со страшным звоном покатились по полу, на мгновение заглушая собой продолжительный телефонный звонок. Подойдя к полочке, на которой стоял этот чертов аппарат, я с нескрываемым раздражением взял трубку.
- Алло, я слушаю вас, - рявкнул я в микрофон телефона, - Говорите же…
В телефоне – тишина, только какие-то далекие, приглушенные щелканья и треск. – Алло, говорите, я вас не слышу…, - снова повторил я и только хотел повесить трубку, как на другом конце провода кто-то сказал:
- Привет, Серега…Серенький…
Я остолбенел, не в силах что-либо сказать. Это был голос Андрея…Да, без сомнения, это был его голос, его интонация и его любимое выражение по отношению ко мне – «Серенький». Меня так больше никто не называл. Ни дома, ни на работе.
- Алло-о, Серенький, ты что замолчал? – Или меня не узнал? Да, это я – твой лучший друг Андрей Петренко. Пеетреенкоо… - завыло где-то глубоко в трубке и у меня похолодело внутри, и непроизвольно подкосились ноги. Холодная пластмасса трубки телефона сделалась влажной от моей ладони. Вчерашний хмель, как ветром сдуло. Голова соображала, даже лучше, чем когда-либо. – Где ты, Серенький?... – снова голос Андрея в трубке.
- Я здесь, - еле выговорил я, давясь подступившим к горлу горячим комом. – Что это за шутки такие? Андрей погиб сорок дней тому назад. Я лично был на похоронах и видел его в гробу… Потом засыпали могилу землей…
- Да, если быть точнее, то сорок дней, восемь часов, двадцать шесть минут, пятьдесят одна секунда, – раздалось в трубке насмешливое уточнение. – Все правильно, Серенький, я – умер и сейчас нахожусь в таком удивительном мире, что тебе и не снилось. Тут так хорошо, спокойно и умиротворенно, никаких проблем и никаких стрессов, волнений. Я уже встретил здесь много своих родственников и наших с тобой друзей, которые раньше меня ушли с этой никчемной жизни. Ты знаешь, им всем тут по тридцать три года, как возраст Христа, ни больше, ни меньше… Вот мой дедушка, который умер в восемьдесят два года и выглядел в земной жизни старым, дряхлым стариком, - здесь – молодой красивый мужчина тридцати трехлетнего возраста. Вот так вот…
- Слушайте, бросьте меня разыгрывать, это кощунственно по отношению к покойному. Я еще раз говорю - Андрей умер. Его нет. Все, хватит, я ложу трубку…
- Постой, Серенький, - снова до боли знакомый голос Андрея. – Сейчас ты поверишь, что это я. Включи свои мозги. В машине мы были двое, так? Я ехал медленно, так, как дорога была скользкой, а я еще неважный водитель. Ты сидел рядом и психовал, потому что опаздывал на какую то деловую встречу. Хотя я сейчас знаю, что это была за встреча… Просто твое очередное блядство, очередная твоя любовница… Ну да ладно… Пошли дальше… Я согласился на твои уговоры поменяться местами. Ты сел за руль и не смотря на все мои уговоры ехать помедленнее, специально, назло мне, давил на газ. Включил музыку… Знаешь, какая была песня, когда мы разбились? «Поворот», группы «Машина времени». Потом ты потянулся в бардачок за сигаретами и все… Конец… Для меня, в этой земной жизни…Сказать название сигарет?..
Я стоял остолбеневший, не в силах вымолвить ни слова. Мертвая холодная пластмасса трубки словно примерзла к ладони. Все, что говорил мне голос Андрея из телефонной трубки было правдой. Об этом знали лишь только мы вдвоем…Больше ни одна живая душа в этом мире.
- Но…мертвецы не могут звонить по телефону, - стараясь как можно увереннее проговорил я.
- А я и не звоню – точнее, не в прямом физическом смысле этого слова. Тут все мы…покойники, не имеющие никакой физической оболочки. Одна так сказать эфирная инстанция, но с разумом. Поэтому я могу настраиваться на любую энергию, в том числе и этой силовой установки, называемой телефоном, выполняющего в настоящее время роль «медиума» для связи с этим и тем миром. Я просто настраиваюсь на твои космические волны и вхожу в резонанс с аппаратом. И ты слышишь мой голос, правда немного измененный временным порталом. Вот и все. Все очень просто.
- Да, действительно чертовски просто, - промямлил я и машинально присел на табуретку, одиноко стоящую возле телефонной полки.
- Я понимаю, Серенький, что тебя все еще гложут сомнения. Я это ожидал. Но послушай меня…послушай внимательно. – И он мне стал рассказывать о таких интимных подробностях нашей давней дружбы, о таких событиях и фактах, знать про которые мог один лишь Андрей… И когда он закончил, то у меня не осталось и йоты сомнения, что это был действительно он – мой друг Андрей Петренко.
- Ну хорошо, Андрей…если это действительно ты…- я начал понемногу успокаиваться. – Я хоть и не верю в приведения, разных там духов, живых мертвецов, но тебе готов поверить… Теперь просто обязан поверить… И что же тебя подвигло мне оттуда позвонить, - я специально, умышленно поставил ударение на слово «оттуда» и прислушался… Снова в трубке треск и щелканье. Долгая нерешительная пауза. И снова голос Андрея – низкий и какой-то печальный:
- Ну и как тебе живется, Серенький? Как живется с мыслью, что ты меня убил? Оставил моего ребенка сиротой, а жену вдовой… Кстати, как там моя жена Ирина? Ты все еще бегаешь к ней? Я знаю, все знаю, Сергей. Мой лучший друг, которого я всегда любил и которому безгранично доверял, прыгал в постель к моей Ирине, когда я был на работе или в командировках. Цинично предавал меня с моей же женой. Молчи, ничего не говори, - оборвал Андрей мою попытку как-то объяснится по этому поводу. – Ладно, жена… Тут вы оба виновны. А на работе? Сейчас я понял, что и там, ты пытался подставить меня, очернить… Наговорил шефу обо мне всякие гадости, чтобы самому занять место начальника отдела. В итоге я все-таки его получил, а ты – нет, потому, что шеф не любит подхалимов и стукачей. При жизни я этого не знал, верил тебе, всем с тобой делился. А ты все хотел быть лидером во всем, завидовал мне в продвижении моей карьеры и злился, злился на себя, что так и не достиг того, к чему так упорно стремился. Вот и за руль сел только, чтобы доказать превосходство надо мной. Хоть тут, вдвоем в машине, но все же превосходство. В езде, в скорости… Ты завидовал мне, что я в том, земном, мире достиг каких-то достижений, высот. Хорошая семья, приличная работа, до неприличия высокая зарплата. Я мог позволить себе многое…что ты позволить себе не мог. Я работал, как вол и содержал семью, пытаясь дать ей все, в том числе и себя без остатка. А ты пользовался мной, как хотел. Пользовался…и гадил… Работать ты никогда не любил и особо не стремился. Деньги тратил на любовниц, различные азартные игры, пропивал по кабакам. Как последний свой кредит, который брал для ремонта квартиры. Где он? Весь остался в Турции с любовницей. Даже твоя жена не знала, как ты «отдохнул» в Аланье. А ведь деньги нужно отдавать. И это не один кредит, который тебе необходимо вернуть. Что, уже приходили коллекторы? Учти, они тебя в покое не оставят.
- Но я еще работаю и полегоньку выплачу все кредиты. А там может и зарплату повысят…
- Нет, Серенький, ты не выплатишь кредиты. И зарплату тебе не повысят. Из-за твоих систематических прогулов и пьянства шеф собирается тебя уволить, - он уже подыскал приличного работника на твое место. Так, что на этой недели ты будешь безработный.
- Но моя жена пока работает, как ни будь протянем… А там я найду другую работу…
- Твоя жена, - протяжно пропел голос Андрея. – А где она сейчас? Ты помнишь, после моих похорон и твоего недельного запоя, она бросила тебя и уехала к маме. Уже давно отношения между вами перестали быть семейными – в прямом смысле этого слова. Постоянные ссоры, раздоры и взаимные обвинения давно разрушили вашу некогда сильную любовь, оставив после себя лишь тусклые воспоминания. Твоему браку, Серега, пришел конец. Твоя жена больше тебя не любит… Скажу больше – у нее есть другой мужчина, не чета тебе…С ним она планирует в дальнейшем связать свою жизнь. А твой сын? Твой, заметь, уже взрослый сын. Ты ему давно не нужен. Что ты ему дал в жизни? Что он видел в жизни с тобой? Отца – алкоголика, развратника и гуляку? Ты давно потерял его, Серенький. Без должного воспитания отца его всецело поглотила улица, он стал преступником, вором и вскоре понесет заслуженное наказание. И ты ему уже ничем, ничем не поможешь…Больше ты его никогда не увидишь.
Мне стало плохо, холодок внутри меня медленно стал превращаться в удушающую, черную пустоту. Мне нечем было возразить другу. Неужели все так плохо…Неужели ничего нельзя исправить?
- Я начну все сначала. Новую жизнь. Уеду отсюда насовсем.
- Никуда ты не уедешь, мой друг. Никому ты нигде не нужен, поверь мне. Ты давно упустил свою возможность жить по другому. Была у тебя в руках синица, а ты все гонялся за журавлем в небе. Поздно, все уже поздно, Серенький… Все и дальше будет рушиться, улучшения ты не дождешься.
А потом он начал мне говорить про кризис среднего возраста, что поздно начинать уже что-либо заново, стал говорить о болезнях…одиночестве… отчаянии и неприкаянности. Об ужасной политической обстановке в стране и мире, об ухудшении уровня жизни населения, ужасных тарифах и грядущей войне… И темнота сомкнулась надо мной.
- Из всего этого, Серенький, есть только один выход – только один. Ты живешь на двенадцатом этаже и достаточно только открыть окно и ступить вниз…
- Я не могу этого сделать.
- Можешь…ради меня…и себя. Я тебя за все простил. Мы тут всех прощаем, кто сделал нам на земле больно. Или у тебя есть иной выход? Именно в этом решение всех твоих проблем. Открой окно и сделай это. Я подожду тебя. Ты будешь не одинок. Смерть прекрасна. Ты сам это увидишь… Мы снова будем вместе…как в старое доброе время… Все-таки, хоть ты и гад, но я все равно тебя люблю. А тут так хорошо, что ты даже себе не представляешь. Мы будем вместе летать в пространстве и времени. Ты встретишь там своих родных, друзей, которых давно потерял… Они все тут такие красивые. Воспользуйся окном, мой друг…Воспользуйся окном… В общем, думай, у тебя есть еще время до утра… А пока… пока – спокойной ночи, Серенький… Споокойноой ноочии…- эхом отозвался в телефонной трубке удаляющийся в никуда голос Андрея…

* * *

Вот уже сорок дней, как я умер. Андрей оказался совершенно прав. Как здесь хорошо. Ни боли, ни стрессов, ни волнений. Все умиротворенное, спокойное, красивое… Никаких проблем. Я знаю все и про всех. И хотя я застрял между двумя мирами, но не испытываю по этому поводу каких-либо неудобств. Я знаю, вам так-же паршиво живется. И лучше не будет, поверьте мне на слово. Это не у вас звонит телефон? Советую снять трубку. Может кто-то хочет пожелать вам спокойной ночи…

                                                                 

                                                                   К О Н Е Ц

Далее...
28.08.2017 13:45
Проза
Украина

ДВА ИВАНА
* * *
Иван Савельевич, пожилой военный пенсионер, еще советской закалки, отдавший вооруженным силам СССР более сорока лет и потерявший на этом поприще здоровье и семью, медленно шел из супермаркета с хилым пакетом социальных продуктов, которые на свою мизерную пенсию были им куплены на недельное проживание. Он постоянно, с армейской педантичностью, раз в неделю выбирался из своей однокомнатной квартиры на восьмом этаже в элитном микрорайоне Киева и пройдя через Майдан Независимости, по Институтской, попадал в огромный, отливающий разноцветием витрин и товаров, магазин. Цены были хоть и высокие, но более-менее приемлемые, для такого пенсионера, каким был Иван Савельевич. Сегодня он скупился немного больше обычного, так, как ждал в гости старого армейского друга, которого не видел более двадцати лет, - с кем проходили офицерскую службу в Ненецком автономном округе – в России. Его также звали Иваном, но отчество было Яковлевич. Иван Яковлевич. Он последнее время проживал в подмосковье, в городе Сергиев Посад. Тоже – военный пенсионер, но с пенсией гораздо большей, чем у Ивана Савельевича. Гораздо большей… Он мог себе позволить отдыхать в санаториях министерства обороны, путешествовать по миру. Вот и сейчас, он возвращался с отдыха из Болгарии, куда путевку ему выделил ветеранский совет при Министерстве обороны РФ. На самолете он прилетел в Киев и нашел его, Ивана Савельевича, предварительно созвонившись по телефону. Иван Савельевич был несказанно рад этой встречи. Сколько воспоминаний и приятных переживаний распирало его грудь. Вот они встретятся, будут без умолку разговаривать, вспоминать прошлые годы, пить украинскую горилку, закусывать украинской шинкой и плакать…плакать… плакать… Но это будут слезы радости, слезы долгожданной встречи, слезы памяти по ушедшим ранее друзьям… Иван Савельевич заглянул в пакет. Так, бутылочка есть, закусочка тоже… Наверное нужно было купить еще баночку хороших консервов и квашеной капусточки… хотя дома есть соленья привезенные им осенью с дачи. А может одной бутылочки будет мало? - напряженно думал Иван Савельевич. Но ничего, у него дома еще имеется настойка на спирту, которым он натирает свое больное колено. Там где-то есть пол бутылочки. Хватит, - подумал Иван Савельевич и уже более веселее зашагал домой. На Майдане он столкнулся с молодыми людьми в сапогах и рогатых касках времен Первой мировой войны. Они группами патрулировали грязную мостовую перед зданием парламента: пальцы с потрескавшейся кожей сжимали дубинки и топорища, а черно-алые нарукавные повязки на руках говорили об их принадлежности к ультраправым силам. Иван Савельевич решил от греха подальше их обойти и всего в нескольких сотнях метров снова столкнулся с крупными мужчинами, облаченных в камуфляжную форму, многие из которых были вооруженные охотничьими ружьями. Их лица скрывала черная маска с прорезями для глаз. Они с деловым видом регулировали дорожное движение, - внимательно изучали водителей и пешеходов, просачивающихся по одной полосе дороги перегороженной стенами из кирпичей, дров и мешков с песком, благодаря которым некогда элегантная столица Украины превратилась в баррикады. На изобилующей памятниками в стиле барокко центральной площади Независимости – Майдане – бездомные и праздношатающиеся люди сменили добившихся победы политических активистов. Бродяги на корточках сидели перед бочками с кострами. На измазанных сажей лицах выделялась лишь тусклость взглядов, а подкатанные рукава обнажали татуировки, характерные для бывших сидельцев или всеми позабытых ветеранов боевых действий. Бродячие псы в поисках объедков рыскали в горах мусора, разбросанного по территории палаточного лагеря. В переносных туалетных кабинках, стоящих тут же, у палаток, двери были оторваны, поскольку в минувшем месяце их тут использовали в качестве импровизированных щитов во время кровопролитного противостояния., а нынешние пользователи кабинок справляют нужду прямо на глазах у тех, кто бродит вокруг обломков революции. Всюду грязь и вонь… Но Иван Савельевич все это понимал и адекватно воспринимал. Все-таки свершилась революция! Революция достоинства! Как бы ее там не называли враги Украины! Вот заживем то теперь припеваючи, - с нескрываемым блаженством думал Иван Савельевич, семеня своими короткими ногами по булыжной мостовой Майдана, аккуратно переступая через образовавшиеся кратеры из глины и земли, где еще совсем недавно находились отшлифованные от миллионов людских ног кирпичи мостовой брусчатки. - Наконец-то повысится пенсия до европейского уровня, будет медицинское обслуживание на высшем уровне и он, Иван Савельевич, простой украинский пенсионер, будет доживать свои последние дни в светлом европейском будущем! Будет без виз ездить по Европе, а может даже и по Америке! Только бы здоровье не подвело. Иван Савельевич аж зажмурился от нахлынувших на него радостных мыслей, – и этим убил двух зайцев – погрузился в свою радужную мечту о светлом будущем, а также чтобы не видеть грязь и разруху настоящей майданной реальности. Споткнувшись о булыжник, с корнем вырванным из мостовой защитниками революции, Иван Савельевич чуть ли не встрял носом в ствол дерева, так некстати возникшего на его пути. Уфф… Хорошо, что бутылочку не разбил… Вот уже и дом, вот подъезд. Как вспомнишь, что пешком нужно подниматься на восьмой этаж, - аж коленки подгибаются. Лифт уже почти месяц не работал. Его кто-то поломал. Умышленно, или нет, Иван Савельевич не знал. Хотя по надписям в кабинке можно было догадываться, кто это сделал. Двери заклинили и не закрывались, а надписи на стене типа «Москоляку на гиляку», «Бандера прийде – порядок наведе» во всей своей красе смотрелись над кучей какого-то вонючего дерьма, оставленного то ли человеком, то ли собакой. Поднявшись с горем пополам на свой этаж, Иван Савельевич открыл своим единственным ключом входную дверь и вошел в сырое, неуютное помещение. Так, скоро полдень. Сейчас приедет мой друг. Нужно накрыть стол и ненадолго включить автономное газовое отопление. Эх, тарифы… тарифы… Нужно экономить… Но все-таки приезжает друг, которого он не видел долгие года – и никак нельзя упасть в его глазах, показаться ханжой. И снова мысли Ивана Савельевича понеслись к светлому европейскому будущему. Он представил себя, как сидит в своей квартире в одних трусах и майке, а газовый отопительный прибор включен на полную мощность, выдавая в комнату дешевое халявное тепло. А вот и звонок в дверь. Хорошо, что успел накрыть стол…Так…Бутылочка…Холодненькая, аж со слезинкой…
* * *
Иван Савельевич с Иваном Яковлевичем сидели в зале за большим столом овальной формы, накрытый скатертью с блеклыми цветными рисунками в виде мозаики. На столе стояла почти допитая бутылка украинской горилки, а в тарелках лежали кусочки уже остывшей картошки, вперемешку с ломтиками ветчины. В центре стола, возле бутылки, возвышалась трехлитровая банка с малосольными огурцами и несколько этих огурцов, уже опробованных, одиноко лежали на тарелках у старых друзей. Тут же, стояла открытая банка с сардинами, которую, очень кстати, купил в супермаркете Иван Савельевич по льготной «красной» цене. Друзья сидели за столом, обнявши друг друга за плечи морщинистыми ладонями в старческих коричневых пятнышках, и после нахлынувших на них воспоминаний прошлого слегка повизгивали, смахивая с лица наворачивающиеся слезы. Потом Иван Савельевич запел песню «Запрягайте, хлопцы, коней» и Иван Яковлевич подхватил ее, хотя до конца и не знал текста. Они пели и пили… Иван Савельевич хотел было достать свою «заначку» - растирку и продолжить веселье, но Иван Яковлевич остановил его жестом, не подлежащего возражению, и достал из своей сумки бутылку виски иностранного производства. Они так сидели, пока за окном не стемнело. Ивану Яковлевичу нужно было уезжать домой только утром следующего дня и у них, по сути, впереди была целая ночь…
- Ну что, Савелич, как тебе живется в этой стране государственного переворота? - вдруг поменял тему разговора Иван Яковлевич, пристально взглянув на своего друга прищуренными глазами с легкой, неприкрытой иронией.
- Какого переворота? – возмутился Иван Савельевич. – Извини, мой друг, но у нас произошла революция, а не переворот. Люди сами, добровольно вышли на Майдан за свое будущее, за будущее своих детей, чтобы убрать эту преступную и коррумпированную власть. Все таки мы демократическое, правовое государство, не то, что ваша Раша…
- Брось, ты, Савелич, чушь молоть…- Иван Яковлевич слегка разнервничался и по его лицу было видно, что ему, сказанное Иваном Савельевичем, не приятно. – Можно было немного подождать и спокойно, без крови и ненужных жертв, действительно демократически избрать себе президента. Пусть даже другого, если вам не нравился этот, действующий… А вы что сделали? Вооруженный переворот! Вот что! С вашими нацистскими лозунгами, с вашей ненавистью ко всему русскому! Я – русский и значит по вашей ущербной идеологии ты, Савелич, должен меня ненавидеть. Как там у вас…убей в себе все русское… А ваше правовое государство, как по мне, окончательно рухнуло, после того, как вы и ваши долбанные революционеры поставили на колени «Беркут»…
Иван Савельевич побагровел. Он почувствовал, как жар заполняет все его лицо. То ли от подступившей внезапной злости на своего русского друга, не понимающего его, Савельевича, желание жить в свободной европейской стране и поддержавшего всей душой революцию достоинства, то ли от выпитого спиртного, так сильно ударившего в его голову.
- Что ты говоришь, Яковлевич? Ты – мой друг и будь ты хоть эфиоп или китаец, я все равно тебя люблю, как старого, доброго друга. Вот скажи мне, скажи, чем тебя обработала эта российская пропаганда? Почему вы в России не хотите понять нас, украинцев? А ведь мы хотим быть свободолюбивым народом, не чета вам. Поэтому и вышли на Майдан! Это вы, в своей стране боитесь собственной тени, боитесь своего диктатора и агентов ФСБ. Россия всегда мечтала владеть Украиной, словно своей собственностью, всегда хотела властвовать над нашим народом… Вот и Крым забрали себе…Теперь Донбасс…По кусочкам, гады, забираете страну…
- А ну прекрати городить чушь! – вспыхнул Иван Яковлевич и мускулы заходили по его скулам. Прекрати это! Никто ваш Крым не забирал! Он сам ушел от вас, от вашей неонацистской политики! Это вы хотели отменить русский язык, вы посылали в Крым «поезда дружбы» для усмирения местных жителей, вы сами кричали : «Чемодан-вокзал-Россия»! Вот Крым и ушел! Понял, мой «свидомый» друг?! Пока вы скакали на Майдане и трясли портретами Бандеры и Шухевича, Крым и юго-восток уже отдалился от вас и стал ближе русскому миру!
- Но мы можем еще вернуть Крым. Можем вернуть военным путем, - заорал Иван Савельевич и с такой силой стукнул кулаком по столу, что подпрыгнула посуда и вилка, лежащая на тарелке у Ивана Яковлевича, покатилась на пол. Иван Яковлевич нагнулся, чтобы поднять ее и вдруг у Ивана Савельевича остро возникло желание дать пинка этому русскому сепаратисту. Но он сдержался. Иван Яковлевич медленно поднялся, положил вилку на скатерть и обратился к Ивану Савельевичу, скривив лицо в скептической улыбке:
- Ну и как вы будете отвоевывать Крым? Ты же, Савелич, кадровый офицер. Давай, расскажи мне свою стратегию, тактику…
- А вот и расскажу! – Иван Савельевич потянулся за бутылкой и налил себе и другу виски. – Вот слушай, - продолжил он, осушив свою рюмку. - На данный момент ваша Россия имеет возможность разместить в Крыму до двадцати пяти тысяч военных - такова квота для базирующегося там Черноморского флота Российской Федерации. По факту, весь контингент составляет шестнадцать тысяч военнослужащих, где из них две тысячи морских пехотинцев. Так? Кроме того, Россия может разместить в Крыму до двадцати артиллерийских систем крупного калибра, более ста тридцати единиц бронетехники и двадцать две единицы авиации. Вышеперечисленные войска по количеству и оснащению заметно превосходят наши, украинские, размещённые в Крыму. Это точно. Я все подсчитал. Но… вооружённые силы Украины, могут попробовать провести молниеносную военную операцию и попытаться взять контроль над Крымом. Мы отправляем на войну за Крым сорок тысяч человек, пятьсот танков, другую бронетехнику, имеющуюся в составе сухопутных войск и обеспечиваем их поддержкой своих ВВС. А у нас есть, как вам известно такая авиация, как двадцать СУ-27, восемьдесят Миг-29, тридцать шесть Су-24 и тридцать шесть Су-25. Молниеносный удар! Только внезапный и сокрушительный удар наших войск может очистить землю украинского Крыма от российской агрессии! Я понимаю… люди… жертвы… Но на то и война! Кто просил этих людей плясать под российскими флагами? А потом…
- Что потом?, - снова перебил Ивана Савельевича Иван Яковлевич. – Не забывай, мой друг, я тоже кадровый офицер, хоть и в отставке, но смыслю что-то в военной стратегии. Итак, ты говоришь – сорок тысяч военных, танки, авиация… Но Россия может защитить Крым более чем одиннадцатью тысячами солдат - двумя тысячи морпехов Черноморского флота и девятью тысячами дополнительно переброшенных солдат ВДВ или Спецназа. Так же можно перебросить двадцать с лишним самоходных артиллерийских установок МСТА-С или же некоторое количество реактивных систем залпового огня "Смерч". На месте же, в Крыму, уже имеется двадцать фронтовых бомбардировщиков Су-24. Даже, предположим, что Украина все – таки пошла в наступление на Крым, но все равно ее войско ждёт фиаско, так как быстро преодолеть очень узкий Перекопский перешеек, шириной всего семь километров, не представится возможным. Для его удержания вполне хватит тех самых одиннадцати тысяч хорошо обученных солдат, особенно учитывая то, какую мощную артиллерийскую поддержку смогут им обеспечить корабли Черноморского флота ВМС РФ и современная авиация, которая, кстати, уже приведена в полную готовность на аэродромах Западного и Центрального военных округов Российской Федерации. Вероятнее всего, очень скоро после того, как группировка вооруженных сил Украины получит такой жёсткий отпор, она просто развалится и обратится в беспорядочное отступление, причём заметная часть служащих вообще могут перейти на сторону России, так как в армии служат и русские из Восточной Украины.
- Ну-ну, - скрипел зубами Иван Савельевич, продолжай, агрессор хренов… Что будет дальше?
- А дальше, - спокойно отвечал Иван Яковлевич, - Дальше события могут развиваться в разных вариантах - воспользовавшись ситуацией вооруженные силы Российской Федерации могут пойти дальше и попробовать установить контроль над Восточной Украиной - проблем при этом возникнуть не должно, учитывая высокий уровень популярности России в восточных регионах. При таком раскладе новоиспечённые власти в Киеве имеют все шансы пасть перед ещё более радикально настроенными группами людей. В другом варианте - Россия может просто ограничиться контролем над Крымом. Тогда на Украине может разгореться самая настоящая гражданская война. Этому очень поспособствуют разрозненные и обладающие боевым вооружением части вооруженных сил Украины. Вероятнее всего, всё начнётся с того, что ваши радикальные силы пойдут из Киева "наводить порядок" на Восток. В условиях хаоса возникшего из-за боевых действий, в их руки без труда попадут тяжёлые вооружения из боевых частей, кроме того к ним могут присоединиться многие военнослужащие родом из городов Западной Украины. Будут создаваться добровольческие карательные батальоны из более радикально настроенных граждан. Учитывая огромные арсеналы, которые хоть и порядочно разворованы и распроданы за двадцать лет вашей независимости, их будет вполне достаточно, чтобы нанести государству непоправимый ущерб и убить множество людей. Итоги такого сценария абсолютно непредсказуемы - единственное, что понятно, так это то, что украинцы, в том числе и ты, мой друг, в любом случае будете проигравшей стороной.
- Вот вам! – вскричал Иван Савельевич, скрутив перед носом армейского товарища крупную фигу. – Нет! Этому не бывать! Вы не завоюете нас никогда! И ты, москальская сволочь, меня никогда не завоюешь… Ты так и будешь жить в своей рабовладельческой стране, пресмыкаясь перед своими хозяевами, а мы будем свободны! Сво-бод-ны!! Нам поможет Европа, Америка, НАТО наконец… Вы никогда не будете властвовать над нами. Потому, что вы – рабы, а мы – паны! И так было и будет всегда! Я…
- Дурак ты, Иван Савельевич, старый дурак и маразматик, обработанный ящиком, называемым телевизором! Я уже, если честно, жалею, что приехал к тебе в гости. Катись ты к черту со своей политикой! Я ухожу в гостиницу…
- Никуда ты не уйдешь! – глаза Ивана Савельевича налились кровавым блеском. Никудаааа! – и в этот момент у него в руке оказался нож, который до этого лежал на столе возле недопитой бутылки импортного виски, привезенной ему в подарок российским товарищем. Как этот кухонный нож оказался в руках у Ивана Савельевича, он не понял. Его глаза застлала белая пелена. Откуда-то изнутри, с желудка, прямо к воспаленному мозгу, в одно мгновение подкатилась внезапная злость и неуправляемая ненависть. В ту же секунду холодное широкое лезвие вонзилось в тело его старого друга и сослуживца Ивана Яковлевича, чуть пониже ключицы с левой стороны. Иван Яковлевич умер мгновенно. Лезвие ножа распороло ему сердце почти напополам, и из открывшейся раны тоненькой струйкой пошла кровь. Иван Савельевич, осознав, что натворил, завыл, как загнанный в капкан волк. Он выл, кричал, бился головой о стену, пытался даже включить газ на кухне, чтобы уйти из жизни вслед за убитым им другом, но страх смерти удерживал его от суицида. Потом милиция…Суд…Тюрьма…Темная вонючая камера следственного изолятора…
* * *
Заключением судебно-психиатрической экспертизы Иван Савельевич был признан невменяемым и помещен на неопределенное время в психиатрическую больницу закрытого типа. Тут все было хорошо, спокойно, никакого тебе телевизора, никакой политики. Только врачи и таблетки… Таблетки и врачи. А также трехразовое питание. Послеобеденный сон. И ничего, что его отделение окружает пятиметровый забор с колючей проволокой, а по периметру стоят смотровые вышки и бегают собаки, - все таки он успокоился, оторвался от этого безумного мира разумных людей, вечно создающих себе проблемы и сами же их решающие. Он спокоен, уравновешен, его лицо выражает неземное блаженство… Он улыбается, когда хочет, и хохочет, когда хочет…Он любит медсестер, особенно молодых и красивых, которых, если позволяет возможность, щипает за интимные места, при этом радуется, как ребенок, получивший долгожданный подарок. Но однажды в отделение приехала комиссия из Минздрава, и несколько человек в белых халатах ходили по палатам, разговаривая с больными об их содержании, выясняли режим питания и прогулок. Один из докторов зашел и в палату к Ивану Савельевичу. Тот спокойно спал, после принятия очередной дозы успокоительных лекарств. Доктор подошел к больному и наклонился над его лицом. И в этот момент Иван Савельевич открыл глаза… Перед ним висело, словно в пространстве, лицо Ивана Яковлевича!
- Ну, что, больной, проснулись? – сказало лицо голосом погибшего друга и тут Иван Савельевич вдруг дико вскрикнул, резко, по молодецки, выпрыгнул с кровати и стал метаться по палате, срывая с себя одежду. Он кричал, хохотал, падал, бился головой о стену и наконец, успокоившись, сел на пол, не сопротивляясь дал себя одеть в смирительную рубашку, по детски улыбнулся и стал лепетать что-то невнятное. Потом мило, как ребенок, улыбнулся санитарам, показал им язык и окончательно впал в безумие.

К О Н Е Ц

Далее...
Июнь
11.06.2017 19:00
Проза
Россия г. Москва

Заметка от журналистов.

В литературном кафе Московского дома книги прошла презентации книги воспоминаний о легендарном комбриге «Призрака» Алексее Мозговом. Автор — участник московской организации Союза добровольцев Донбасса Юрий Горошко (позывной «Тавр»). «Исповедь российского добровольца» выпущена московским издательством «Традиция» тиражом всего в 100 экземпляров. 

«Тавр» служил в личной охране Алексея Мозгового. В книге он живо и ярко описал боевые будни и быт ополченцев, образы, характеры своих соратников и их легендарного командира. 

Эпиграфом книги можно выбрать слова самого комбрига Мозгового: «Не бойся за шкуру – бойся за честь!». Именно эта надпись выгравирована на могильном камне Алексея Борисовича. 

«Я обычный доброволец. Книгу я писал около года с марта прошлого года, закончил в апреле этого года. Необходимость этой книги назрела давно, потому что в первую очередь – это память о командире нашей бригады Алексее Мозговом. И ребятам, кто был с ним, кто, к сожалению погиб, она посвящена. Всем бойцам бригады «Призрак», — сказал автор «ПолитНавигатору». 

Один из героев книги – ополченец Макс «Москаль» рассказал, что познакомился с «Тавром» в Донбассе. «Не выдержал, сорвался, поехал, и там встретился с «Тавром». Об Алексее Борисовиче Мозговом я узнал уже там, на месте, и это единственный командир, который стоил названия «командира». Его называли – Борисыч, Первый, и он, действительно, всегда был первый. Он первым высказал идею Новороссии». 

Российский волонтёр Владимир Пилёвин на своей фуре завёз в бригаду «Призрак» более 500 тонн гуманитарных грузов. «Я много слышал о Мозговом, несколько раз разговаривал с ним по телефону, но встретиться не получилось. Когда поехал, то попал только на его похороны (Владимир Пилёвин на своей машине завёз памятник герою в г. Алчевск), и после этого я стал возить помощь в бригаду «Призрак». Приходили туда на склад и женщины, и дети, получали там продукты, одежду». 

«Ценность этой книги вдвойне от того, что Юра не является профессиональным автором, писателем. Он писал о том, о чём думает, без всякой профессиональной обработки, когда мы видим, как авторы всё скругляют и превращают в художественный вымысел. Эта книга от участника событий, который это всё пережил, всё испытал на, как говорится, на собственной шкуре. Это война не просто народных республик, это война, которая определит будущее всего нашего народа, будем ли мы жить на родной земле, или не будем, будем ли мы вообще существовать как русские люди», — подытожил презентацию книги общественник Владимир Рогов.

Далее...
04.06.2017 04:53
Проза
Россия г. Санкт-Петербург

В финальном голосовании литературной премии «Национальный бестселлер – 2017» победила Анна Козлова с романом «F20».

Церемония прошла в Александринском театре в Санкт-Петербурге. На премию претендовали два финалиста, исход голосования решил голос почетного председателя жюри, гендиректора Первого канала Константина Эрнста.

«F20» написана в жанре киноромана. Это книга о внутреннем мире подростка-шизофреника, передает ТАСС

Козлова уже попадала в шорт-лист премии с книгой «Люди с чистой совестью».

«Национальный бестселлер» - ежегодная общероссийская литературная премия, девиз которой «Проснуться знаменитым!».

Премию вручают раз в год автору романа на русском языке.

Награду учредил в 2001 году издатель, предприниматель и литератор Константин Тублин.

В 2017 году победитель получает 1 млн рублей, десятая часть суммы полагается номинатору. Остальные финалисты получают по 60 тыс. рублей.

Далее...
2016
Декабрь
26.12.2016 21:25
Проза
Россия Челябинская обл.г. Челябинск

-рассказ-

«Можно дурачить часть народа всё время,
можно дурачить весь народ некоторое время,
но нельзя дурачить всё время весь народ...»
( Авраам Линкольн)

– Кирилл! К шефу!
Молодой журналист с явным сожалением оторвался от дисплея. По интонации ответственного секретаря городской газеты он понял: дело важное и срочное. Пробежавшись как пианист по клавишам компьютера и сохранив в памяти текст об обвальном росте СПИДа и наркомании в городе, Кирилл ловко крутанулся на своём вращающемся кресле и выскочил из комнаты.
В кабинете главного редактора было как всегда накурено. Андрей Ильич просматривал макет очередного номера, не выпуская изо рта любимой трубки.
– А, Кириллыч! – улыбнулся он одними глазами, – присаживайся, старичок, потолкуем.
Кирилл Краснов восемь лет работал с главным и усвоил: Ильич по пустякам тратить на него своё драгоценное время не будет. С рядовыми сотрудниками он общался по телефону.
Затянувшись и выпустив клуб сизого дыма, Андрей Ильич начал по обыкновению издалека. Поинтересовался текущими делами, здоровьем, посетовал на сырую погоду и как бы невзначай бросил:
– Есть тут для тебя интересная тема . По Краснозаводскому округу один гражданин интересный баллотируется. Солидный бизнесмен, председатель совета директоров химкомбината «Факел», генеральный директор торгового дома, кандидат юридических наук, меценат и поэт, наконец.
Кирилл не смог сдержать ухмылки. Вспомнилось: третьего дня к нему обратились два безусых пацана, и один из них был генеральным директором фирмы из трёх человек, а другой – её техническим директором. Как за два года получали высшее образование, а потом через год учёную степень он тоже знал.
– Понимаю, старичок, что ты подумал, – будто уловил мысли Кирилла Андрей Ильич, – с двух киосков раскрутиться до такого уровня при наших-то налогах в такие сроки непросто. У нашего героя сейчас и заправки, и химкомбинат, и ресторан, и гостиница, и магазины, и недвижимость. Но ведь все, чёрт возьми, так вертятся. А попробуй иначе? Скажу тебе одно: я тут справочку навёл – с жуликами он вроде бы уже не связан.
Сделав акцент на слове «уже», Ильич встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Молчать было неловко и, чтобы как-то поддержать разговор, Кирилл брякнул:
– Сколько строк надо? У меня ещё материалы забиты в плане ...
Андрей Ильич щедро улыбнулся не только ртом и глазами поверх модных очков с чуть затемненными стеклами, но всем своим простоватым лицом, каждая веснушка которого излучала неподдельное радушие.
– Вот и прекрасно, – опустил он тяжелую ладонь на плечо Кирилла, – только тут, Кириллыч, дело серьёзное. А твои статейки подождут... Покруче предстоит работёнка. И не ради каких-то двухсот строк на «чердаке» – бери выше! Скажу тебе по секрету: поступило предложение войти в команду и участвовать во всей избирательной кампании. Ну, а что такое свой человек во власти тебе, думаю, объяснять не надо. И ещё. Усвой, старичок: за месяц-другой ты ТАКИЕ бабки ТАМ снимешь, больше, чем за всю оставшуюся жизнь на гонорарах да подработках...
Кирилл потянулся за сигаретами. Он никогда ещё не упускал возможность заработать – помимо своей газеты готовил материалы для радио и телевидения, не упускал случая тиснуть заметку и в центральной прессе через знакомого собкора.
Кирилл сразу же догадался о ком идёт речь, но решил всё-таки уточнить:
– Вы не Левского имеете в виду?
Андрей Ильич утвердительно кивнул.
– Но Левский в народе не очень популярен. Есть такое мнение...
– В народе? Не очень… – голос Андрея Ильича обрёл металлическое звучание, – а ты на кой? А все мы здесь? Мы-то... зачем? Какое надо мнение – такое и сделаем! Только надо по-умному. Не грузись: в команде есть и психологи, и социологи, и политологи. А начальником пресс-службы у него знаешь кто? Известный писатель Олег Мухин! Ты, главное, делай, Кириллыч, свою работу! А я буду делать свою! Завтра с утра ко мне! Всё понял?
В кармане у Ильича запиликал мобильный телефон, и он жестом дал понять: разговор окончен.

***
После развода с женой Кирилл вернулся к родителям. Старики жили неподалёку от редакции, и он решил прогуляться через небольшой сквер – благо погода стояла просто великолепная. Несмотря на середину октября воздух днём прогревался выше двадцати градусов по Цельсию, и старожилы свидетельствовали: такого не было пятьдесят лет! Деревья почти облысели, и по шуршащему, слегка потускневшему красно-оранжевому ковру, как в последний раз, носились дети и собаки. И тем и другим не так уж часто удавалось от души порезвиться, пока их взрослые опекуны сидели на лавочках, читая журналы и газеты, а то и просто наблюдая, как с оголившейся ветки тихо скользит к земле последний лист...
– Кирилл!
Краснов обернулся. В женщине на лавочке он узнал свою одноклассницу Наташку Сазонову. Она почти не изменилась и была так же хороша собой, хотя со дня их последней встречи и прошло более пятнадцати лет. Рядом с молодой женщиной в инвалидной коляске сидела девочка лет десяти с такими же грустными голубыми глазами и длинными, пушистыми ресницами.
Кирилл вспомнил, как в десятом классе был в числе поклонников этой красивой и стройной девушки. Однако был в числе прочих отвергнут белокурой красавицей.
После окончания школы их пути разошлись. Краснов поступил на факультет журналистики местного университета, а отличница Наташка пошла по стопам своего отца – работника химкомбината «Факел» и без труда преодолела высокий конкурс в Московский химико-технологический.
Кирилл опустился на лавочку. Грустный ребёнок внимательно – совсем по-взрослому – посмотрел ему прямо в глаза, оценивающе скользнул взглядом по модному плащу и стильной сумке и перевёл опять взгляд на городок качелей-каруселей, откуда доносился вёселый смех и где без устали носились неугомонные дети.
Кирилл внимательней вгляделся в лицо бывшей одноклассницы. Тот же высокий лоб, тонкие стрелочки бровей, сводящие его некогда с ума ресницы. Вот только глаза, покоряющие своей голубизной...
Они не светились озорным блеском как раньше, а таили какую-то скрытую тревогу.
– Ты сейчас где? – брякнул он первое, что пришло в голову.
– Нигде... Сижу с Настенькой...
Кирилл хотел узнать подробней, что с девочкой, но неожиданно изменил своей журналистской привычке задавать собеседнику самые бестактные и неожиданные вопросы и спросил про другое:
– Как твои родители?
– Папа умер три года назад... Рак лёгких... Мама давно на пенсии. Болеет сильно.
Наташа вздохнула. Кирилл знал, что родители её трудились на «Факеле», куда она тоже попросилась по распределению, отвергнув заманчивые предложения остаться в аспирантуре и заниматься научной работой.
– А я в газете работаю, – сообщил Кирилл, – может, читала?
– Конечно, – улыбнулась женщина, – мой муж говорит: ты один из самых талантливых и, главное, честных газетчиков. Он даже хотел встретиться с тобой, поговорить, да всё некогда. После того, что случилось с нашим сыном и дочкой, Ашот просто помешался на экологии и даже возглавил местное отделение партии «зелёных», а теперь ещё выборы... Неделю назад его зарегистрировали кандидатом в Думу!
– А... так ты теперь – Григорян, – догадался Кирилл.
– Григорян! – подтвердила Наташа.
– Что случилось с вашим сыном? – неожиданно для себя спросил Кирилл.
– Ванечка умер... – голос женщины дрогнул, – понимаешь, мы с Ашотом работали по распределению на химкомбинате, он у меня способный и быстро стал заместителем начальника цеха. Зарабатывали ... неплохо, я оказалась в «положении», и он умолял меня уволиться. Говорил, надо уехать, совсем куда подальше. Но ... ты же знаешь мой характер? Я вбила себе в голову, что ипотеку скорее отдадим, когда оба будем зарабатывать на предприятии. Дотянула до последнего. Ванечка родился слабеньким и через два месяца умер... Это я его... загубила ... и зачем нам теперь квартира, не знаю…
Наташа достала из сумочки платочек, промокнула выступившую слезу.
– Извини... – промолвил Кирилл.
– Да нет, ничего... С Настенькой тяжелее. Врачи говорят, она никогда не сможет ходить, бегать как все дети. И знаешь, сколько таких детей у нас в городе?
Кирилл промолчал. Отчего-то в последнее время пресса обходила стороной эту тему, и давно ушли те времена, когда на химкомбинате «Факел» работали так называемые «химики» то есть условно освобождённые от отбывания наказания в колониях люди. Теперь из-за высоких и стабильных заработков в отделе кадров была очередь желающих устроиться сюда на любую работу.
Руководители «Факела» часто выступали в прессе и по телевидению, доказывая, что рост спроса на продукцию и увеличение её выпуска даст городу всё, что надо: рабочие места, жильё, налоги в городскую казну и, в конце концов, поможет решить те же экологические проблемы. Слабые возражения оппонентов, ссылающихся на то, что львиная часть налогов уплывает в центр, а в реке исчезла последняя рыба, терялись в стройном хоре рапортующих об увеличении объёмов производства, возведённых в промзоне типовых десятиэтажках и повышении качества очистки воды.
Кирилл припомнил как летом к ним отдел пришёл молодой парень с претендующей на сенсацию заметкой о том, что гастролирующий у них в городе музей заспиртованных уродцев с лишними ногами, руками и головами якобы заключил ряд секретных соглашений с местными родильными домами. Заметку отдали заместителю редактора для проверки фактов, но она так и не была опубликована... Интересно, подумал Кирилл, что стало с этим материалом?
– Мама! – вывел его из раздумий голос девочки, – пойдём домой. Наверное, папа уже пришёл , – он обещал купить диск с мультфильмами.
– Да, доченька, пойдём, – согласилась Наташа.
На прощание обменялись номерами телефонов.

***

Кирилл возвращался домой осенним парком. Неожиданно подул ветер, и до него донеслось зловонное дыхание «Факела». Краснов вспомнил как ещё в университете на одной из лекций старый профессор приводил факты о свёртывании вредных производств химии и цветной металлургии в развитых странах , о переносе их в государства «третьего мира» путём выстраивания на государственном уровне соответствующей ценовой политики и огромнейших штрафах за загрязнение природы.
– Вот какой дорогой идём! Замечательно! – сказал вдруг сам себе Краснов, – вот он образец подхода к решению задач, и, похоже, другого выбора нам не оставляют – слишком большие деньги на кону!
Было непонятно, кому адресовал он эти слова: работникам ли музея с заспиртованными уродцами, руководителям ли комбината или старичку, что тихо брёл себе по аллее с маленькой собачкой на брезентовом поводке. Придя домой и поужинав, Кирилл потянулся к пульту телевизора. Московские сплетни его мало интересовали, и вскоре он нашёл один из местных каналов.
– Новости из избирательной комиссии, – сообщила ему миловидная девушка с кокетливо укреплённым на отвороте платья миниатюрным микрофончиком, – директор торгового дома «Краснозаводский» и председатель совета директоров химкомбината «Факел» Анатолий Левский зарегистрирован кандидатом в депутаты Государственной Думы по Краснозаводскому округу... А теперь криминальные новости. Как нам только что сообщили, два часа назад совершено покушение на председателя региональной партии «зелёных» и кандидата в депутаты Государственной Думы Ашота Григоряна. С тяжёлыми огнестрельными ранениями в грудь и голову он был доставлен в больницу. Следственные органы в качестве одной из причин покушения называют политическую деятельность кандидата...

***

На следующий день главный редактор Андрей Ильич Воронов подписал заявление сотрудника отдела социальных проблем Кирилла Краснова об увольнении по собственному желанию.

Февраль 2001 г.

Далее...
Сентябрь
30.09.2016 02:24
Проза
Германия

Эриха Марию Ремарка знают как писателя «потерянного поколения». Он стал один из тех, кто первым отобразил ужасы войны, шокировавшие тогдашнюю публику. Но судьба писателя сложилась таким образом, что впору было написать роман по его биографии.

Эрих Мария Ремарк - представитель «потерянного поколения». | Фото: advorts.ru.

Будущий писатель родился в семье книжного переплетчика, поэтому с раннего детства у него был доступ к любым произведениям. Когда мальчик подрос, он стал мечтать о карьере учителя, но 1916 год внес свои коррективы: Ремарк стал солдатом. В 1917 году он получил серьезное ранение и до конца войны оставался в госпитале. В 1918-м писатель узнал о смерти матери и в память о ней сменил свое второе имя Пауль на Мария.

Ильза Ютта Замбона - первая жена писателя Эриха Марии Ремарка. | Фото: em-remarque.ru.

После окончания Первой мировой войны Ремарк пытается вернуться к обычной жизни, работая то учителем, то продавцом надгробий, то редактором журнала. Позже его литературные герои заполучат характеры реальных людей, с которыми писателю довелось столкнуться. Первая жена Ремарка Ильза Ютта Замбона стала прототипом Пат – возлюбленной главного героя из романа «Три товарища».

Реальные отношения Эриха Марии и его супруги были непростыми. После четырех лет брака последовал развод, затем снова женитьба (только так Ильза могла выехать из Германии), и снова развод.

Эрих Мария Ремарк - писатель, которого любила и ненавидела вся Германия. | Фото: inozmi.net

Роман «На Западном фронте без перемен» принес Ремарку всемирное признание. Автор написал его буквально на одном дыхании – всего за 6 недель. Только в Германии за один год (1929) книга разошлась 1,5-миллионным тиражом. В романе описывались все ужасы и жестокость войны глазами 20-летнего солдата. В 1933 году пришедшие к власти нацисты решили, что у представителя немецкой расы не может быть упаднического настроения, они объявили Ремарка «предателем родины», лишили немецкого гражданства и устроили показательное сожжение его книги.

Эрих Мария Ремарк и Марлен Дитрих. | Фото: dl23.fotosklad.org.ua.

На Эриха Марию Ремарка началась настоящая травля. Нацисты объявили его якобы потомком французских евреев. Будто он намеренно изменил фамилию «Крамер» и написал ее наоборот - «Ремарк». А автор всего на всего изменил написание своей фамилии на французский манер (Remarque). Писатель в спешке покинул Германию и поселился в Швейцарии. За это нацисты отыгрались на его сестре. В 1943 году Эльвиру Шольц задержали за антигитлеровские высказывания. На суде женщине съязвили: «Ваш брат, к несчастью, скрылся от нас, но вам не уйти». Сестру Ремарка казнили на гильотине.

Будучи в Швейцарии, Эрих Мария Ремарк познакомился с Марлен Дитрих. Это был страстный, но, в то же время болезненный роман. Ветреная красавица, то отдаляла, то приближала писателя к себе. В 1939 году они вместе уезжают в Голливуд.

Эрих Мария Ремарк и Полетт Годар. | Фото: diletant.media.

В Америке Эрих Мария Ремарк продолжает создавать новые произведения, киностудии экранизуют его пять романов. Казалось бы, что еще нужно для счастья… но у писателя наступает депрессия. Из этого состояния его вывела новая любовь – Полетт Годар. Ремарк называл ее спасением. Как ни странно, но три главные женщины в его жизни были одного типа: большие глаза, точеные фигуры, проникновенный взгляд.

Эрих Мария Ремарк и его женщины. | Фото: f14.ifotki.info.

В 1967 году немецкий посол в Швейцарии торжественно вручил Ремарку орден ФРГ. Но вся ирония в том, что после присвоения наград, немецкое гражданство писателю так и не вернули. Эрих Мария Ремарк умер 25 сентября 1970 году в возрасте 72 лет. Марлен Дитрих прислала цветы на похороны писателя, но Полетт Годар не приняла их, помятуя о том, каким мучительным был роман Ремарка с Марлен Дитрих.

Далее...
09.09.2016 12:39
Проза
Россия г. Москва

Мама была калужанкой, приехала в Москву в середине пятидесятых – поступать в институт.
Она жила у старой певицы, дальней своей родственницы, некогда блиставшей на сцене Большого: лучшая Аида тридцатых годов, и не было меломана не знавшего её.
Но – потеряла певческий голос, самое страшное, что может случиться с певицей; и всё же ходила к ней весёлая стайка молодёжи, ибо многое могла объяснить, многому научить.
Мама поступила в Пищевой институт, и певица сделала ей прописку.
Отец – коренной москвич, живший в крепком, хотя всего четырёхэтажном доме в Хохловском переулке – был одним из тех, кто ходил к певице.
О! эти вечера у неё!
Никакого, разумеется, алкоголя, только крепкозаваренный чай и сдобные булочки, иногда сладости.
Все молоды, талантливы, все поют, у отца – профессиональный баритон, мог бы делать оперную карьеру, да посчитал занятье это несерьёзным для мужчины, и стал физиком.
Но – страсть к пению оставалось, от Дома учителя он ездил на гастроли в летние месяцы, и хорошо знал обширную мощь Советского Союза.
У певицы и познакомились мама и отец.
Я помню эту квартиру, ибо прожил в ней десять первых лет жизни, а певицу не мог знать: она умерла в году, в котором я родился, - хотя скорее так: я родился в году, в каком она умерла - и мама назвала меня в честь неё, ибо имя Александр, как вам известно, двустороннее.
Квартира – в огромном старинном доме, коммуналка с высоченными потолками; и никогда не было склок с соседями, но мир царил, вежливость, помощь.
Клочки первых моих воспоминаний связаны с играми: вот проношусь, как под аркой, между ног отца, он смеётся, ловит меня, я уворачиваюсь, прячусь под столом, опять выскакиваю. Мама вносит обед с общей кухни… Рассаживаемся за массивным столом, и скатерть пестра, и мне снова хочется нырнуть, спрятаться в полутьме, отмеченной краями скатерти.
Мы много гуляли с отцом – до ВДНХ было недолго ехать, а станция Новослободская поражала взлётом пёстрых, роскошных витражей; мы гуляли по ВДНХ каждые выходные, и всегда только с отцом; мы ходили в Екатерининский парк, называемый тогда иначе, а как? не вспомню уже… Когда я стал постарше, мы путешествовали по Москве, растворялись в её бесчисленных переулках, и отец рассказывал мне об истории той, или иной улицы, того, или иного дома…
А мама ждала нас с обедом.
Она чудесно готовила – и готовит сейчас, несмотря на возраст, и субботние и воскресные семейные трапезы были надёжно окрашены цветами счастья…
Во что мы играем с мамой? Это очень раннее воспоминание, и солдатик в моей руке символизирует нечто, чего не поймать уже, не пощупать.
Мне дарили много игрушек: солдатики, машинки, паровозики; они выстраивались рядами, создавая причудливый и многообразный мир детства.
Лет с шести – моих, разумеется – мы ездили на море: каждое лето, в Анапу, к одним и тем же частникам, у которых снимали комнату.
Ездили и ещё, но это в другом возрасте, с отцом – в Эстонию, и таллиннские мистические переулки заворожили меня на всю жизнь, как и дома, и парящие над городом соборы, и цеховые символы, и Старый Томас; и с отцом же – в Ленинград, а с мамой – в Болгарию, где было много солнца, и такою обилие впечатлений, что их не унесёшь ни в каком чемодане.
Мы ходили по букинистическим с папой, собирали монеты и марки; это уже после переезда, когда старый дом остался позади, и мы перебрались в отдельную квартиру – как раз в районе ВДНХ…
-Мам, а где на старой квартире стоял книжный шкаф? Буфет помню – в первой комнате, а шкаф?
-Во второй сынок, у дальней стены.
Припоминается: вторая комната, родительские кровати, моя у одной стены, у другой – платяной шкаф и с ним рядом – старинный, книжный. И шкаф этот, и буфет – все в завитках резьбы – перебрались с нами на новую квартиру.
…настройщик приходил – лечить пианино: колоритный, эффектный старик, и вот - говорят они с отцом о музыке: конкретика стёрлась, но помнится их высокий азарт, великолепная страсть, возвышенность речи.
… гомеопат приглашали ко мне, ибо были проблемы с горлом, и я испугался в первый раз, убежал, прятался в ванной, но – именно он посоветовал поездки к морю, и подобрал нужные препараты: сладкие крохотные шарики прятались в маленьких коробочках, как сокровища, и принимать их, медленно рассасывая, было приятно.
Мама и отец.
Определившие жизнь, подарившие её.
Отец умер рано, очень рано для разносторонне одарённого, блестящего мужчины.
Он умер в 52 года, и я, ныне почти достигший оного рубежа, говорю с ним всю жизнь, рассказывая о новостях, о событиях своей, не особо удавшейся, но всё же имеющей какой-то смысл, отмеченной определёнными свершениями – жизни.
Мы ездили в колумбарий с мамой к отцу, в старый крематорий на Шаболовке, входили в пространный, прохладный коридор, со стен которого глядели бесчисленные фото.
Лестница была тяжела, её надо приставить к стене, и подниматься, минуя лица, чтобы положить крохотный букетик на каменную полочку у отцовской плиты.
-Вот, отец, - говорила мама. – Сын – член Союза писателей, и…
-Да не надо, мам, - обрывал я. – Не надо.
Я рано увлёкся литературой, и писать было столь же естественно, как ходить, и книжная реальность надолго заслонила реальность обыкновенную.
Рано стал писать, рано.
Слышал однажды, как отец говорил маме:
-Сын понимает то, что мне уже не понять. Его разговоры про стилистику! он чувствует книги сердцем, иначе не могу истолковать.
И я нечто объяснял отцу, горячась, говорил, как трактую то, или иное место из очередной книги, важно комментировал собственный комментарий.
Однажды, много лет спустя после его смерти, его коллега и друг, - ещё в Союзе, помимо физики занявшийся парапсихологией, - сказал мне:
-Я чувствую, отец доволен тобой.
Я хмыкнул – кто ж поверит парапсихологу?
И всё же – а вдруг?
-Мам, а вдруг и правда, отец доволен мною?
-Конечно, сынок. В это стоит верить.
Маме много лет, но она бодра и деятельна, и еда, которую она готовит, по-прежнему великолепна.
…мы идём по заснеженной Москве: мама, папа и маленький мальчик…
Мощное ядро солнца испускает холодное золото лучей, и лепная небесная синь сияет бездонно.
Город великолепно опушён, зачехлён чудесно – сколько снежной сметаны пролито! сколько накрошено рассыпчатого творога!
Розоватые звоны точно слышны в крепком, прокалённым морозцем воздухе, и я начинаю скатывать снежки, кидать их в папу, он смеётся, тоже подхватывает горсти снега, лепит шарики, кидает в меня.
Мама улыбается.
И верится, что никогда не кончится всё это – светлое, хорошее, столь необходимое в жизни.
Верится, что смерти нет.

Далее...
09.09.2016 09:46
Проза
Россия г. Москва


1
Знакомьтесь – страна гномов.
Милая такая, уютная маленькая страна, как раз рассчитанная под размеры гномов. Гномы ведь небольшие.
Во главе страны – Верховный гном.
Все так и зовут его – Верховный.
Когда-то было у него другое имя, но так давно, что он уже и сам не помнит – какое.
Его борода длиннее, чем у остальных. Иные гномы думают, что она волшебная, но нет – это самая обычная борода – белая, серебристая. Впрочем, не совсем обычная – ибо очень красивая.
Верховный любит спать – относится он к этому основательно, с подготовкой. Сперва нужно позевать, потягиваясь, потом проверить, уютно ли взбита перинка, и только тогда – плюх! И спать.
-Сон – дело серьёзное! – любит говаривать Верховный. – Нет ничего интереснее снов – и какие цветные они! В жизни таких цветов и не встретишь.
Действительно, сны Верховного – будто расколотая – или разбрызганная – радуга; и лестницы ветвятся в них, и края морей мерцают загадочно, и рыбы обретают ноги, и выходят на берег беседовать. Чего только не бывает во снах Верховного!
Иногда (впрочем, довольно часто) – пёстрыми облачками они отделяются от сновидца, и проплывают над другими гномами, над их маленькими домиками, и тогда, прохаживаясь по улицам, гномы говорят – Вон опять облачко сна нашего Верховного; а детки, какие зовутся гномичи, подпрыгивают, выхватывая мягкие, как вата, кусочки снов…
Гномы любят своего Верховного.
Равно как и его сны.

2
Сегодня – китовря 13, ибо у гномов свой (порой, правда, и им самим не очень понятный календарь) – гном по имени Мудроватый собрал, кого смог собрать, чтобы поделиться своим открытием.
Жилище Мудроватого отличалось от обычных маленьких домиков гномов – жил он в пещере, со сводов которой свисали корни, обработанные им. К корням были приделаны коробочки, где Мудроватый хранил соли, минералы, различные смеси, а по бокам пещеры тянулись длинные, высокие стеллажи, заставленные сложными посудинами. Табуреты в жилище были, а кровати не было, и говорили, что Мудроватый никогда не спит.
-Друзья мои, - сказал хозяин пещеры нескольким пришедшим, – я сделал потрясающее открытие.
Пара гномов поморщилась, ибо когда Мудроватый собрал их в прошлый раз, он объявил, что небо на самом деле земля, а земля небо.
-Открытие это, - продолжал Мудроватый, – состоит в следующем. Земля наша – как вам, известно, обширная – подобна огромной черепахе.
-Вот ещё, - фыркнул Фыркун, прозванный так из-за постоянного фырканья. – Все знают, что земля наша круглая, как арбуз. Как те арбузы, на которые мы забираемся, чтобы весело скатываться вниз, и в которых иногда проделываем дырочки, чтобы полакомиться мякотью.
-А вот и нет, - воскликнул Мудроватый. – Земля именно и есть, что огромная черепаха.
-Какая ещё черепаха! – воскликнул Арбузник. – Земля кругла, как арбуз, говорят тебе. Это любой гномич знает.
-Ошибаетесь и вы, и наши гномичи, - сказал Мудроватый.
Он сунул руку в корзину и извлёк оттуда маленькую черепашку.
Повертев её и так, и этак, чтобы лучше рассмотрели, он взял её за брюшко и провёл пальцем по панцирю.
-Вот смотрите – панцирь черепахи, и выступающие из вод части суши – в сущности, одно и тоже. И также как черепаший панцирь покрыт причудливыми знаками, земля наша покрыта жизнью.
Фыркун снова фыркнул, Иргун покачал головой, а Грустный вздохнул.
-И вечно ты, Мудроватый, изобретаешь невесть что. – Он вздохнул ещё раз. – Ладно, ребята, пойдём по домам.
И они разошлись.
Мудроватый качал головой, поглаживая свою черепашку.
-Не поверили мне. А ведь надо же смотреть в корень тайны. И земля – вылитый твой панцирь.
Он убрал черепашку в корзину, и вернулся к своим опытам.
А гномы решили звать его отныне – Черепаховый.

3
Однажды Арбузник – получивший имя своё от чрезмерного пристрастия к арбузам – найдя подходящий экземпляр, ловко, использую волшебную лесенку, взобрался на него, и лихо съехал вниз.
Волшебная лесенка была только у Арбузника, поэтому он мог пользоваться даже самыми большими арбузами в качестве замечательных горок.
Впрочем, Арбузник охотно делился лесенкой, понимая, что и другим гномам охота покататься.
Он щёлкнул пальцами, и лесенка, серебристо мерцая, возникла в воздухе.
Как только он оказывался на верхушке арбуза, она исчезала, потом появлялась вновь, подчиняясь щелчку ловких пальцев.
Накатавшись вволю, Арбузник решил, что пора.
Главное удовольствие от общенья с арбузами заключалось, конечно, в лакомстве.
Вытащив из травы маленькую сумочку, Арбузник достал молоток и зубило, и стукнул по боку огромной ягоды.
-Ой, - послышалось.
От удивления Арбузник выронил инструменты, и стал оглядываться не понимая, кто крикнул Ой.
-Никого, - сказал он сам себе, и, подобрав инструменты, снова стукнул по гладкому боку.
Гулкий удар прокатился, но никакого Ой не послышалось.
-Показалось, - заключил Арбузник, и стукнул посильней.
-Ой-ей-ей, - пронеслось, и он снова растерял инструменты.
-Да кто тут, в конце концов?
-Никого.
-Кто же кричит тогда?
-Я. Арбуз.
-А..арбуз? – не поверил Арбузник.
-Ну да. Все понимаешь, привыкли хватать арбузы, резать их, раздирать, лопать… чавкая… И никто никогда не задумался – а по нраву ли это арбузам.
-Так… - растерялся Арбузник, - вы же для того и растёте, чтобы вас ели…
-А может не для того? – предположил арбуз.
-А для чего же тогда?
-Ну, скажем, - ответил арбуз задумчиво, - для украшения пространства.
-А что его украшать? – спросил Арбузник. – Оно и не украшенное вроде ничего.
-С нами покрасивей будет, - резонно заметил арбуз.
-Пожалуй, что так, - согласился Арбузник, размышляя о том, что никогда раньше и не думал о правах арбузов.
-А кататься по тебе можно? – спросил он.
-Кататься – пожалуйста. Кататься – это сколько угодно.
Арбузник убрал инструменты. При помощи волшебной лесенки, он покатался ещё немного, и отправился домой, сказав арбузу – Пока.
Арбуз ничего не ответил, и Арбузник подумал, что он заснул.
-Ну и ладно, - говорил Арбузник самому себе. – Такому большому арбузу в самый раз немножко поспать.
Но о случившимся он никому не рассказывал, чтобы не прослыть вторым Мудроватым.

4
Фыркун вышел из-за гриба – и, естественно, фыркнул.
-Вишь ты, какой вырос! И не отрежешь ни кусочка.
И тут он увидел зайца. У зайца были разноцветные глаза – один синевато-зелёный, а другой чёрный.
Заяц смотрел на Фыркуна так, будто хотел вступить с ним в беседу.
-Извини, - сказал Фыркун и фыркнул, - мне раньше никогда не приходилось беседовать с зайцами.
-Ну и что? – отвечал заяц. – А мне не приходилось общаться с Фыркунами.
-Откуда ты знаешь, что я Фыркун? – спросил Фыркун.
-Ну, ты же фыркнул. Значит Фыркун.
-А почему ты заяц? – поинтересовался Фыркун.
-Потому что я – за я и ц.
-А что это означает?
-Ну буквы такие – я и ц. Так вот я за них. Они мне нравятся больше других.
И заяц пригладил лапкой ушки. Они, впрочем, тут же снова поднялись кверху.
-Никогда не слушаются, - сказал заяц.
-Да, мне с моими попроще, - сообщил Фыркун.
И оба они посмотрели на гриб.
-Как ты думаешь, - спросил Фыркун зайца, - стоит от него откусить?
-Не стоит, - сказал Заяц. – Грибу будет больно.
-Это он тебе сказал?
-Нет. Но я так предполагаю. Ведь если тебя укусить – тебе же будет больно.
-Я другое дело, - сказал Фыркун. – Я вон хожу, а гриб стоит всегда. Или сидит на одном месте.
-Скорее сидит, - сказал заяц.
Он потрогал шляпку гриба лапкой.
-Гладкая и приятная, - сообщил он.
-Тогда действительно не стоит кусать, - отозвался Фыркун, и фыркнул. – Впрочем, до шляпки бы я и не достал, я хотел откусить от ножки.
Он хлопнул себя по лбу – Так вот почему гриб не ходит! У него же только одна ножка. Но… тогда он и не сидит…
-Сидит, - сказал заяц.
-Стоит, - утверждал Фыркун.
Они шли по лесу, причём заяц двигался весьма забавно, будто переваливаясь с бока на бок.
-Не будет спорить, - сказал он. – Ты считай, что он стоит, а я буду считать, что сидит.
Фыркун фыркнул.
-Хорошее решение. – Резюмировал он. И спросил – А почему у тебя глаза разные?
-Они одинаковые, - ответил заяц. – Просто разных цветов.
-А зачем?
-А зачем ты фыркаешь?
-Ну… просто я не могу иначе.
-А у меня глаза иначе не могут, - ответил заяц. – Один такого цвета, а другой этакого.
Цвета вспыхнули и брызнули из глаз зайца.
-Ой, - испугался Фыркун, - а они не убегут?
-Нет-нет, - успокоил его заяц. – Их много у меня. Просто поиграют немного, и вернутся назад.
На полянке Фыркун и заяц распрощались, и каждый пошёл своей дорогой, причём Фыркун думал о грибе и зайце, а заяц, кажется, не думал ни о чём…

5
Гном Песельник находился в своём домике среди различных музыкальных инструментов.
Тут был стручок гороха, превращённый с помощью щепочек в арфу, скрипка, вырезанная из картофелины, несколько дудочек, сделанных из травинок… Кроме того были дыбки и крутки. Никто не знал, что это такое, и менее всех – сам песельник, тем не менее они были, всё тут.
Песельник размышлял.
Почему они не слышат моих песен? Он морщил лоб и тёр его пальцами… с пальцев его летели крохотные закорючки ноток, но гном не видел их.
Почему? Почему же они не хотят слушать мои песни? всё думал и думал он, и снова тёр пальцами лоб, и снова сыпались нотки, не замечаемые гномом.
Они тоже могли предъявить ему претензии в невнимании, но не предъявляли, ибо они были воспитанные нотки.
Не сказать, чтобы Песельник был совсем уж не воспитан… Нет, конечно, ему доводилось горланить на улицах свои песни, но это бывало редко, а так он всё больше сидел дома. И сочинял, сочинял…
Сочинял он примерно такие песенки:

Бур-мур-лина, бур-мур-лин,
Жил один короткий мрин,
Мрин катался по лугам,
А зачем не ведал сам.
Бур-мур-гота, бур-мур-гот,
Пролетел опять фагот,
Круглый маленький фагот
Пролетел под звуки нот.
Нота-бена, нота-бень…
Для чего мне этот день,
Если был вчерашний день?
Нота-бене-нота-бень…

И так далее.
Песенки вырывались из него, как из клетки – будто намаялись в заточенье, и рвались на волю.
Песельник наигрывал себе на арфе, дудел в одну из дудочек, терзал скрипку, наконец, брался за дыбки и крутки, и когда те последние начинали ворчать, откладывал всё и шёл гулять.
Гномы приветствовали его.
Иные говорили:
-А, Песельник, здорово. Много ли насочинял?
-Много, - отвечал Песельник. – Хотите послушать?
-Нет, спасибо, - говорили ему. – Мы себе представляем.
И шли дальше.
И Песельник шёл, недоумевая, почему же его не слышат.
Он шёл и бурчал под нос:

Дука-лука-дука-та,
Что такое красота?
Суп не сваришь из неё,
И костюмчик не сошьёшь.
Лука-нука-фыр-мур-лин,
У меня сегодня сплин,
Арфа, ну-ка помоги
Печь из ноток пироги.
Или скрипка, или ты
Дыбка редкой красоты.
Или-или-тили-бом…
Я иду – такой вот гном.

Нотки обычно бежали рядом, помахивая хвостиками, как все нотки.
Иногда они забивались в траву, и пропадали, и тогда Песельник переставал бурчать.
Сиренево-синее облако, проплывавшее мимо, сильно понравилось ему.
Гномичи подпрыгивали, выхватывая хлопья сиреневой и синей ваты – она вспыхивала в их ладошках, увеличивалась, уменьшалась; они перекидывались ей, и в воздухе мерцали золотистые дуги.
Это должно быть сон Верховного, - подумал Песельник, подпрыгнул и заглянул в сон.
Гном задержался в воздухе, болтая ножками, обутыми в музыкально-текстовые туфли, - гном заглядывал в недра сна, а там творилось занятное.
Большая нота фа превратилась в малинового дракона, и умчалась по воздуху. Огромная сияющая арфа, издав чёрненькую ноту до, сама свернулось в облако, представшее роялем. Си и ми плели венки, и запускали их по воздуху, как кораблики.
Какой чудесный сон, - подумал Песельник, втягиваясь в сон. У сна была подходящая почва – нежно-пружинящая, рессорная, играющая. Тут всё, что мне нужно! – с восторгом подумал Песельник. Вот бы…
Нет, нет, - послышался голос Верховного, хотя самого его нигде не было видно. – К сожаленью, Песельник, я не могу позволить тебе остаться в моём сне навсегда. Но – предлагаю тебе – отныне петь для моих облачных снов. Им понравится.
И Песельник вытряхнулся из сна – как, бывало, вытряхивались песенки из его головы, и помчался домой.
Он пел дома.
Сны плавно проплывали сквозь стены и аплодировали ему.
Это были розовые, похожие на слонов, сиреневые, серебряные сны, это были сны-лестницы и сны-кентавры, это были сны-корабли и сны-цистерны – в общем, все сны, какие только возможны на свете были тут.
И все они аплодировали Песельнику.

Он был счастлив.
Всё же, у Верховного волшебная борода, - думал он.

6
-Все знают, сорока, - говорил Иргун, - что ты болтушка.
-А вот и нет, - уверяла сорока. – Говорю тебе – с высоты вид на вашу страну совершенно не такой, как снизу.
-Вот уж придумаешь, - возмущался Иргун, - как это так: не такой вид? Вид всегда один – такой, какой он есть!
-А вот ты взлети, - быстро-быстро болботала сорока, - и посмотришь!
Иргун разводил руками – мол, как же я взлечу.
-Действительно, - молвила сорока, - про крылья-то я забыла.
Они задумались – сорока о том, как Иргуну взлететь, а он о том, как это – не такой вид? Всё должно быть определено – чётко и ясно: вид это вид, а не такой – это не такой.
Мимо шёл Черепаховый, продолжавший считать себя Мудроватым, и сосредоточенно бормотал себе под нос никому не понятные формулы. Он стукнулся о толстый стебель лопуха, и чуть было не упал. Лопух покачнулся укоризненно, а Черепаховый поглядел по сторонам, возвращаясь в реальность.
-Что вы тут? – спросил он сороку и Иргуна. – Будто задумались о чём.
-Мы действительно задумались, - сказала сорока.
-Она уверяет, - молвил Иргун, - что с высоты наша страна имеет другой вид. Но вид может быть только один – тот, который есть.
-Нет-нет, - сказала сорока. – С высоты он совсем другой.
-И о чём вы думаете? – не понял Черепаховый.
-О том, как бы взлететь Иргуну и убедиться, что я права.
-Очень просто. – Сказал Черепаховый. – Пусть заберётся тебе на спину, обхватит тебя за шею, ты взлетишь, а он посмотрит.
И он пошёл дальше, что-то бормоча.
Иргун стукнул себя по лбу.
-И верно, - сказал он. – Как мы сами-то не догадались? Всё же он скорее Мудроватый, чем Черепаховый.
Сорока слетела с ветки, Иргун залез на неё, обхватил её за шею, и она взлетела.
-Ну, смотри, - сказала она.
С высоты открывалась страна гномов. Маленькие домики казались ещё меньше – будто кубики в которые играют гномичи. Уменьшились и сами гномы – они ходили, говорили, чем-то обменивались… Иргун увидел Арбузника, съезжавшего с Арбуза, Грустного, который, опровергая прозвище, весело хохотал, Мудроватого (или Черепахового), не спешно свершавшего путь. Он увидел облако снов Верховного и Песельника, которому аплодировали облака. Всё было так – и не так.
-Ну? – спросила сорока.
-Ты, пожалуй, права, - отвечал Иргун. – Отсюда действительно вид другой, хотя я и не понимаю, как это может быть.
-Вот видишь. А ты не верил.
-Всякое сведенье нуждается в проверке, - сказал Иргун. – А за объяснениями хорошо бы обратиться к Мудроватому.
Он поискал того глазами, и увидел, что Мудроватый перешёл ручей, не заметив, что это ручей, и снова стукнулся о высокий стебель – но стебель чего, Иргун уже не разобрал.
-Спускаемся? - спросила сорока.
-Ага, - ответил Иргун, крепко держа её за шею.
И плавными кругами сорока спустилась на землю. Она сложила крылья, и Иргун ловко съехал по ней, как Арбузник съезжал по арбузам.
-Спасибо, - сказал он. – Побегу расскажу своим.
И он побежал.

7
-Бежим, бежим скорее, - кричали гномичи. – Там Иргун такое плетёт.
И они бежали, подпрыгивая, толкаясь, и запуская в небо весёлые шарики.
Шарики переливались разноцветно, как облака снов Верховного, соприкасались с этими облаками, и нежно растворялись в них.
На небольшой площади Иргун, соорудив помост из разных щепочек, вещал:
-Вы не представляете, что с высоты наша страна имеет другой вид.
-Не городи, чепухи, - кричал Грустный. – Ты же не Мудроватый. Вид может быть только один.
Другие поддерживали Грустного.
-И я так считал, - кричал Иргун. – Но сорока носила меня на себе, и я убедился – вид может быть и другим.
-Какая чепуха, - махал руками Арбузник. – Вид – он и есть вид.
Фыркун – даже не фыркнув – изрёк:
Что ты предлагаешь, Иргун?
-Я… - Иргун растерялся… - Я не знаю… я хотел, чтобы все увидели это…
Гномы задумались.
Гномичи заполняли воздух своими шариками, и облака снов Верховного плыли ровно – к дому Песельника.
-Мы могли бы попросить эти облака поднять нас в воздух, - предложил Иргун.
Одно облако остановилось и посмотрело на них – слегка укоризненно.
-Вас много, - сказало оно. – Ещё раскрыться на мгновенье и показать все эти чудесные лестницы, мостки и запруды, что я несу, я могло бы, но вот катать вас… Нет, это чересчур.
И оно поплыло дальше.
Гномичи запустили новую порцию шариков.
-Тогда, - сказал Иргун, - нам надо построить большой шар и взлететь на нём.
-А что? – молвил Арбузник. – Было б и впрямь занятно.
И, не спрашивая Верховного, гномы принялись за работы.
Материала нашлось достаточно.
Лист самого большого лопуха, какому тоже было весьма интересно полетать, гномы спилили аккуратно, согнули его определённым образом, и закрепили клейким, собранным в корзинки, соком. Получился отменный, зелёный, чуть пушистый шар.
-Славно, - сказал Грустный.
И гномы стали плести большую корзину. Искусные в плетении маленьких корзинок, они ловко справились и с большой. В дело пошли разнообразные прутики и даже травинки покрупней.
Гномы посильнее сдвигали шар на бок, а другие подводили корзину и укрепляли её.
Сорока прилетела, и сначала просто наблюдала с ветки за манипуляциями гномов, а потом…
-Как же вы взлететь собираетесь? – поинтересовалась она. – Вы же гномы, а не сороки. Или, скажем, зяблики.
-А ты нам не поможешь? – спросил Иргун.
-Я? – сорока задумалась на минутку. – Почему бы и не помочь? – сказала она, наконец. – Помогу. Только вам нужно обвязать ваш шар чем-нибудь.
Гномы обмотали шар длинными верёвками, и верёвочный хвост сорока зажала в клюве. Гномы залезли в корзину, и…
-Подождите, - раздалось.
Размахивая руками, к ним бежал Песельник.
Облака удивлённо глядели ему вослед.
Песельник ловко впрыгнул в корзину, и объявил, что ему просто необходимо присоединиться – это даст сюжеты для новых песен и текстов.
Сорока взлетела.
Шар стал подниматься.
-Надо ж, - сказал Арбузник. – Вид действительно не такой.
-А! – воскликнул Иргун. – Что я вам говорил.
-Вот мой домик, - ткнул пальцем Песельник. – А облаков почему-то не видать.
-Не беспокойся, - утешил его Грустный. – Появятся ещё.
Они поднимались выше, корзина плавно покачивались, и они видели свою страну совсем не так, как раньше.
-Как оказывается важно – подняться над своей обыденной жизнью, - заметил Фыркун.
-Глядите, - сказал Арбузник, - Черепаховый опять споткнулся.
-Новые формулы изобретает.
-Зря не взяли гномичей, - тихо произнёс кто-то…
Гномичи – совсем крошечные – прыгали внизу и запускали маленькие-маленькие цветные шарики.
-Полетят в следующий раз, - произнёс Иргун.
Сорока покружила ещё немного, и стала спускаться медленно, плавно, закругляя полёт – подобно тому, как гномы закруглили лист лопуха.
Корзина мягко опустилась на траву, гномы выскочили, и сорока выпустила верёвочный хвост.
Гномы устроили пиршество –